По вечерам — в кино, в театр — Нину сопровождал Андрей Олегович. Они вместе уезжали за реку. Но больше ей нравилось бывать с его матерью, Клавдией Владимировной. Наверное, потому, что, рассказывая о себе, та охотно иронизировала, не выставляла свою жизнь за образец для подражания. Рядом с ней хотелось думать, сопоставлять.
…Мчится машина. Мелькают столбы, деревья. С ревом проносятся колонны грузовиков с затянутыми брезентом кузовами. За ящиками — люди в тулупах, заснеженные, иззябшие.
Стась начинает читать стихи — ровным бесстрастным голосом, чуть нараспев. Это даже не стихи — какие-то длинные ритмические периоды, возможно, тут же импровизируемые.
У него есть поэма о человеке, который впервые полетел в космос и затерялся там, не сумев вернуться на землю. Вечный холод и чернота неба вокруг; за стеклами иллюминаторов открываются незнакомые миры — пустыни из камня и песка, дышащие огнем; в оранжевых слепящих коронах они, облекаясь в форму огромных шаров, уплывают в бездонность пространства, чтобы превратиться в крошечные звездочки. И он снова один носится, носится, неприкаянный, не подвластный времени; наконец-то находит обитаемую планету, где все давным-давно идеально, законченно и прекрасно, но ничто не роднит его с ее счастливыми обитателями, и он без жалости покидает райские кущи, и опять один в пустоте; тоска студенит его взгляд, белит волосы, тоска по милой земле с ее кувшинковыми озерами, душистыми травами…
Нина смотрит на белесое небо, редкие звезды Стожаров, и ей кажется, что это она там заблудилась.
С Верой Антоновной у них давно нет понимания. Они не ссорятся, но какой-то холодок постоянно сквозит в их отношениях.
— Я старше тебя, и в моей жизни тоже не все было гладко. То, что происходит с тобой, наверно, знакомо и мне. Я бы охотно помогла тебе… — как-то попыталась Вера Антоновна вызвать ее на откровенность.
— Мне не нужно никакой помощи, — отчужденно ответила Нина.
— Хорошо. Буду откровенна… — Вера Антоновна помедлила, затрудняясь, нужно ли это говорить. — Твой отец поручил мне тебя. Он просил подробно обо всем сообщать ему, ничего не скрывая.
— Сообщайте. Пожалуйста.
— Я никогда и ничего не писала, кроме как — у нас все в порядке, Нина здорова. Но дальше скрывать не могу. Ответственность ляжет и на меня.
— Ах, ответственность, ответственность! А нельзя ли без нее? Дайте человеку возможность просто пожить! Самому! Не учите без конца, как и что делать! Растут же деревья в лесу!
— А сколько там уродливых, изогнутых или совсем погибших на корню?
— А эти, что в скверах, однообразные до убожества, чем они лучше? Их поливают, подстригают, о них заботятся, а мне они противны! Противны!
— Да что с тобой происходит?
— Не знаю!..
Нина и в самом деле не знала, что с нею такое.
…Дорога выгнулась и круто пошла на подъем. Впереди показались густые клубы черного дыма. Они поднимались как раз над полотном шоссе.
— Что это? — спросила Нина.
Стась недоуменно приподнял и опустил плечи.
— Завод? Но откуда тут завод?
— Пожар?..
— Братцы! — завопил Женька. — А что, если это атомный гриб? А что, если уже началось? Последний миг, короткий миг, тебя мы не упустим! — и он прямо из горлышка стал лить вино в рот себе и Маше. — Целуй меня! Целуй, пока еще не поздно!
Машина взлетела на холм и дым приблизился, но надо было сделать еще несколько спусков и подъемов, чтобы понять, что же это такое. Черные клубы спиралеобразно ввинчивались в небо, потом, прибиваемые ветром, расстилались едкой хмарью по земле. Последние сто метров машина шла словно в дымовой завесе. Нестерпимо пахло жженой резиной. И тут глазам неожиданно открылось печальное зрелище — остов догорающего «Москвича». У Нины кольнуло в сердце: «Неужели Эдвард…» Неведомо откуда взявшиеся пожарники хлестали легковушку из шлангов — вяло, по привычке, понимая, что проку от этого никакого. Чертыхались. А в стороне, огненно-кумачовая, начищенная до блеска, стояла их машина. Было такое впечатление, что здесь произошел поединок, и она, вышедшая невредимой, победно гудела, злобно глядя глазами-фарами на поверженного врага.
— Эдвард! — крикнула Маша, и все увидели, как на обочине, по колено в закоптившемся снегу, стоит Эдвард, не принимая никакого участия в тушении, а чуть левее — пугливо съежившаяся Халида. Пожарники то и дело отпускали в их адрес соленые словечки.
— Что случилось? — Стась вышел из машины, сильно хлопнув дверцей.
— Я… с мотором что-то… — начал объяснять Эдвард. Руки его скрючились от мороза. — Я поднял капот и стал осматривать, а тут… вспыхнуло. Едва успел отбежать.
— Идиот! Что же ты не сбивал пламя?
— Я не знал, как…
Пожарники быстро закончили свое дело. Старший спросил хрипловато-простуженным голосом:
— Отцовская? Без спросу брал?
— Нет… Почему же… У меня права… — Эдвард лез посиневшей рукой в карман и никак не мог попасть.
— Ты… Со всеми потрохами не стоишь загубленного добра! — зло ругнулся один из бойцов, мешковато-громоздкий, с сердитым выражением рябого лица.
— Митрофанов, не выражаться! — оборвал его старший.
Бойцы скатали рукава и заняли свои места в машине.
— А как же с ними? — старший озабоченно поскреб щетину на скуле.
— Пускай тут ночуют!
— Драпайте пешочком!
— В лес бы их, на обрубку сучьев! В колхоз!..
Стась подошел к старшему и сказал:
— Они поедут с нами.
Эдвард и Халида, обрадовавшись, тотчас же залезли в машину.
— Вы что же — одна компания? — насторожился старший, обходя вокруг «Волги». — А ну, покажь документы! Куда едете? Вшестером нельзя!
Но Стась уже включил скорость, и машина ринулась в темноту.
Эдвард сидел в ногах — оцепенело, прижав застывшие кулаки к подбородку. Все понимали его состояние. Загубил новенькую машину! Что ждет его дома? Что скажет отец? А мать?..
Маша с тревогой и каким-то брезгливым состраданием смотрела на брата.
Никто не оглянулся на место катастрофы, где чернел скелет сгоревшего «Москвича».
— Не травмируй себе мозги, старик. Все идет к одному концу, — вяло утешал Эдварда Женька.
И снова лента дороги, укатанная до блеска, бегущая по неподвижной зыби заснеженных холмов.
«Куда мы сегодня едем?» — подумала Нина, но не стала спрашивать: не все ли равно — куда. Главное — не сидеть дома… А на душе от случившегося было неприятно.
Свернули с шоссе на узкую дорогу, огороженную с одной стороны дощатым забором, и стали углубляться в лес… Легкий толчок…
— Приехали.
Стась губами извлек из пачки сигарету. Его глаза были напряжены и ни на кого не глядели.