Не поздоровавшись, не сказав и слова, только открыв в улыбке белозубый рот, издавший какой-то восторженный звук, подросток почти выхватил из рук Кости чемоданы и помчался галопом.
— Но-о! Но-о!
Сверкали промытые росами подковы.
— Кто это? — спросила Нина.
— Да Санька! — улыбаясь, ответил Костя, и для него в этом имени было все, что можно сказать о мальчишке.
Они поднялись на гребень горы совсем не в том месте, где ждала их Александра Климовна. Она увидела — какая-то парочка прогуливается по ельничку. Кто бы это?
Вроде не время для гулянок. А может… Но вот они подошли поближе, и она узнала Костю.
Мать и сын быстро пошли друг другу навстречу. Поцеловались. Костя что-то шепнул матери, и Нина заметила, как она словно не поверила услышанному. Подошла несмело к Нине, протянула темную в жилках руку.
— Здравствуй, дочка…
То ли от волнения, то ли от голоса этой незнакомой темнолицей женщины, назвавшей ее дочкой так просто, в горле у Нины что-то перехватило, захотелось ответить: «Здравствуй, мама!» И только память о матери погибшей, настоящей, единственной, вдруг воскресшей в памяти при слове «дочка», помешала ей это сделать.
Нина обняла Александру Климовну, и они обе заплакали легкими, радостными слезами.
— Ну вот и познакомились… — Костя кашлянул, приосанился.
Александра Климовна утерла щеки передником, и вдруг слезы уже нешуточные хлынули из ее глаз. Она прикрыла лицо руками.
— Что с вами? Что с вами? — встревожилась Нина, не зная, чем это объяснить. — Костя!
А он, покусывая губу, махнул ей: «Оставь в покое. Пускай».
— Что же мы на жаре-то стоим? — быстро заговорила Александра Климовна. — Уж извините меня… Радость-то радостью, а горе захлестывает… Отец-то не дожил до этого дня… Пойдемте в избу. Уж я сколько дней жду. Письмо-то от тебя, сынок, считай, до сенокосу пришло. Приеду-приеду, жди… А о ней и не прописал ничего… — покачала укоризненно головой и тотчас попросила: — Давайте, Нина, сумку-то. Устали, небось.
— Да где же устать? На пароходе плыли.
— А гора-то наша! По ней ходить — ой-ой, большую привычку надо.
— Нет, нет, спасибо. Я сама.
— Молоденьким-то, конечно, все нипочем. Я, бывало, подол в руки — да и деру. А теперь сердце в висках.
«Совсем как тетя Вера о лестнице говорит…»
— А вы не торопитесь…
Две женщины — пожилая и молодая, ставшие вдруг родными, шли рядом, перехватывая друг у друга сумку, разговаривая, смеясь. А Костя, поотстав, шел сзади, счастливый тем, что все получилось так гладко, мать рада, Нинины страхи были напрасны. И он истосковавшимся, обласкивающим взглядом смотрел на холмистые поля, открывшиеся с кручи, где сразу же различил кудреватый горох, голубеющий лен, редкие в нынешнем году озимые.
Позавтракав, Костя пошел в правление.
Нарочно стуча по ступенькам каблуками, взбежал на крыльцо. Уж очень радостно было сознавать, что он — дома! Напротив правления — ремонтные мастерские. Земля пропитана мазутом. Увидев Гурьяна Антиповича, старейшего в селе тракториста, ныне механика, Костя высоко взметнул руку. Когда-то он работал с ним, и этот угрюмый с виду человек приучил его любить машины.
Гурьян Антипович что-то разглядывал в моторе и не заметил его. Костя не обиделся: с такой же радостью он приветствовал сейчас и эти грудастые трактора, выстроившиеся фронтом: уж они-то наверняка заметили его, ишь как выпучили фары-глазищи!
«Ну вот и конец учению-вразумлению… Прощай, Москва!..» — словно только сейчас он выдохнул из себя остатки городского воздуха.
Поздоровавшись с Руфиной Власовной — колхозным финансовым богом, и не обратив внимания на то, как настороженно она замерла у дверей председательского кабинета, Костя распахнул дверь. А оттуда, шипя и оглядываясь, выскочил узкоплечий мужчина с портфелем.
— Ко всем чертям! — звонко, почти по-девичьи кричал ему вслед Артем Кузьмич.
— Удельного строишь! Укажут! Нарушать постановление никому…
— Чеши в райком, в обком! Жалуйся! А ко мне больше ни ногой! Ни в каком качестве!
Артем Кузьмич проворно выбежал из-за стола и сам захлопнул дверь.
— Здравствуй, Константин! Проходи! Не обижайся, что такой канонадой встречаю! — крепко обнял Костю и потянул его за собой, шумно дыша. — Ах ты, змей многошкурный! В новом обличье явился. Вразумлять, наставлять… И ведь какую важность государственную на себя напустил! Заботой так и пропитан! Да не ты ли, — погрозил кулаком в окно, — не ты ли носился осенью по району, выколачивал мясо: «Режьте! Сдавайте!» И губили молодняк, коров дойных! А теперь, когда по шее нахлопали, приехал вразумлять. Двух телок, видишь ли, мы пустили на мясо. А телки-то выбракованные. И документ от ветеринара есть… Приехал специально! И командировку дали! Да телки-то с их шкурами не стоят того, что ты на эту поездку ухлопал!
Артем Кузьмич остановился напротив Кости и некоторое время молча смотрел на него в упор.
— Это он… твоего отца…
— Он? — сразу взволновавшись, переспросил Костя.
— Ну… не в прямом смысле, но думаю, что от него все началось. Приехал к нам на партийное собрание — в райкоме только начинал работать, инструктором, — услышал, как Андрей крыл наши непорядки, чистосердечно, конечно, без всяких задних мыслей… На собрании-то у нас промолчал, только карандашом по бумаге пошаркал, а на районном активе как выдал! Такие формулировочки приклеил… Не мудрено, что Андрея и заприметили…
— Не знал я это… Поговорили бы…
— Еще поговоришь, поговоришь, — с усмешкой утешил его Артем Кузьмич. — Теперь он уже в областной аппарат продвинулся, в управление сельского хозяйства.
Вошла Руфина Власовна и положила на стол банковские счета. Артем Кузьмич нацепил очки. Рука его вздрагивала и точно клевала острием пера бумагу.
— Не могу, Руфина Власовна… Испорчу, не тот завиток получится. Оставь. После обеда оформлю. Да вот и гость у нас! Надо потолковать. А мы вот как, — ну, что тут сидеть? Не ровен час, еще кто нагрянет! — поехали-ка по бригадам.
— Поехали, — охотно согласился Костя.
Они вышли на крыльцо, где механизаторы собрались на перекур.
— Артем Кузьмич, что это ты за мазь держишь в конторе? — открыв по-щучьи острые зубы, спросил Аркашка Марьин. — Портфельщик-то давеча выскочил, как наскипидаренный!
— Мазь — куда не следует — не лазь! — повеселев, отшучивался Артем Кузьмич. — Вот в престольный праздник не выйдешь на работу, так на тебе испробую.
Все захохотали.
— С приездом, Константин Андреевич! — подошел к Косте Гурьян Антипович.
— Здравствуйте, Гурьян Антипович! Я ведь хотел к вам подойти, да вижу — заняты. С мотором что-то?
— С мотором… Вот беспощадный-то, — хмуро кивнул на Аркашку. — Что в руки попадет, то и пропадет. Человек ли, машина ли…
— Ты, дядя Гурьян, за работу меня песочь, а в семейную жизнь не лезь! — огрызнулся Аркашка и отошел, попыхивая папироской.
Костя крепко пожимал протянутые ему руки. Было как-то неудобно, что пожилые, много поработавшие люди называли его по имени-отчеству. Он столько перевидал за эти годы, где только не побывал, а они все тут, все в деле. Сев, уборка… Опять сев… Как по кругу. Хотелось отблагодарить их, передать им то, что вобрал в себя.