— Мне за руль или ты сядешь? — Артем Кузьмич подошел к газику.
— Давайте я.
По пыльной дороге машина мягко внеслась на холм, где стояла мельница с расщепленными крыльями — нехитрый дедовский агрегат, вся механизация старого села.
— Верно ли говорят, что не один прибыл?
— Уже разнеслось?
— Наши бабы, что сороки! Кто она? Медицинский работник?
— И это известно?
— Поди, думаете-гадаете, как быть с работой?
— Да.
— А мы вот что: давно люди жалуются — накладно ездить в Кувшинское. Не пора ли нам свой врачебный пункт открыть? А? Думаю, что пора. Вот поеду в район и буду торпедировать.
Костя улыбнулся, услышав любимое выражение Артема Кузьмича, привезенное им еще с гражданской. Какая бы загвоздка ни случилась в работе — плохо с горючим, с запасными частями, — он неизменно говорил: «Буду торпедировать».
— Ну а как теория-то? Впрок пошла? Мозги не набекрень?
— Думаю, что нет.
— Уж очень легко ваши ученые мужи позиции-то свои меняют. С вечера талдычат одно, а утром уже другое. Ох, статью-то переписать — не поле перепахать! Тут и перепашешь, так не знаешь — то ли вырастет, то ли нет. А там — выводы, итоги — все подбито. Пожалуйте ученую степень. — Артем Кузьмич хитровато глянул на Костю. — Наверно, только за кукурузу да свеклу будешь держаться? А клевер и овес начисто выведешь? Есть такой слушок, что гонение на эти культуры намечается.
— Я толоконник! И кисель овсяный люблю! — отшутился Костя.
— А! Любишь! От «Геркулеса», наверно, и москвичи не отказываются?
— В магазинах не всегда найдешь.
— То-то и оно! Ты, Константин, корнем здешний. А вот приезжают издали да в больших чинах. То он руководил сельским хозяйством на Кавказе, то в Уссурийском крае. В одном месте у него бахчи, в другом — гаолян. Вот он к нашим-то коренным культурам — ржи да льну — и не имеет почтения. Скоро совсем останемся без волокна и муки. Как еще на картошку не ополчатся, диву даюсь!
Артем Кузьмич положил руку на плечо Косте.
— Стой!
Старичок, шедший им навстречу по обочине и всматривающийся в машину, остановился, когда она пронеслась мимо, и теперь как бы обдумывал: идти дальше или нет? Скреб бороденку.
— Кажись, ко мне человек. Сдай машину. Сдай.
Старичок, перебравшись через канаву, трусил к газику.
— Артем Кузьмич, второй раз на этой неделе к тебе…
— Ну, здравствуй… — всматриваясь в старичка и что-то не договорив, председатель протянул ему руку. — По каким таким делам? Выкладывай.
— Я заявление приносил. Не передали, выходит?
— О чем заявление? От кого заявление?
— От Игнатия Ермолаевича Кошкина. Я из Нагорного.
— Ах, от Игнатия Ермолаевича? Так бы и сказал! Лежит на столе. Как же. Да ты расскажи на словах. И залазь, Игнатий Ермолаевич, в машину. Все поменьше печет.
Старичок проворно взобрался на сиденье.
— Дело-то невелико, да ответственно, коли что не так. Топоры и багры растаскиваются. Без присмотра. А ну, коли огонь! У нас с торфяника кажинное лето огонь наведывается. А ноне там близко рожь. Я и говорю Турышкину — дай лошадь, опашу помаленьку. А он — не суйся, теперь ты на пенсии и от пожарного дела отстранен. — Старичок переглотил и помедлил, сбившись с мысли. — А? — Поморгал растерянно глазами. — Ну да. Отстранен. Не суйся, значит. Я день подождал, второй — мер никаких. Артем Кузьмич, может, я что по неграмотности не так понимаю, так вы поправьте, но поскольку мне пенсия от колхоза пожизненная выделена, так выходит и я пожизненно к тому делу приставлен, которым занимался. Что же я без дела-то?
— Понимаешь ты, Игнатий Ермолаевич, очень правильно. Дай бог каждому высокообразованному такое разумение иметь.
— Вот я и прописал.
— Я укажу Турышкину. Сегодня же. Дети-то есть?
— А?
— С кем живешь, спрашиваю, с сыном или дочерью?
— Не-е… старуха жива.
— Вон оно что.
— Жива! Лешак ей сделается! По полгоду гостит то в Тагиле, то в Барнауле. Сыновья у нас там. Домой, как на дачу, только наведывается. Совсем избаловалась. Без телевизору да без ванны, говорит, нет никакого желания.
— Ну? Ха-ха-ха!.. Верно, избаловалась… Ты сиди, сиди, Игнатий Ермолаевич, подвезу.
— Не-е. Я через лесок да на луга. Шел да смотрел, как сено мечут. Ну, срамота! Руки бы за такое дело обломать! Пласты кидают безо всякого соображения. Да кто же так стог вершит? Середина пустая, дождем промочит. Ну, дожили! Солому в наши места на корм с Кубани стали возить! Такого еще не бывало! Свои травы гниют, а мы… — старичок крепко, заковыристо ругнулся и, опять перебравшись через канаву, потрусил межой к лесу.
Артем Кузьмич долго глядел ему вслед, придерживая Костю за руку, чтоб не трогал машину.
— Вот ведь как… Он меня — Артем Кузьмич, а я… ну, не знаю человека. Не знаю. Ох, грех! Как дальше работать? Столько деревень присоединили. Я и смолоду-то в Нагорное только на вечерки наведывался. Неуправляемо стало хозяйство: восемьдесят семь населенных пунктов! Сорок два довоенных колхоза! А? Поля запущены, сорняками забиты. Верно, срамота. В порядок надо приводить. И все это, Константин Андреевич, на твои плечи теперь ложится. Назначаем тебя главным агрономом. На правлении уже согласовано…
Взмахнул рукой. Машина снова запылила по проселочной дороге.
— А теперь продолжим наш разговор. Я новые культуры не отвергаю. Экспериментируй. Но обосновывай. Я еще так скажу: что сеять и как сеять — это, пожалуй, мы и без науки знаем. У практиков выспросим. А вот ты сумей, Константин, людей подыскать да на свои места расставить. Любовью их зарази! Чтоб уж кукуруза так кукуруза! Найди такого охотника, чтоб она, проклятая, ему и ночью снилась! Без любви — все мертво. Вот старичок-то. Эвон как за свое дело стоит. Таких надо открывать. Отыскивай себе дружков-товарищей, чтоб уж на всю жизнь! Ты думаешь, кто колхоз-то организовывал? Дружки-мечтатели! Твоих лет были! Теперь, известно, состарились… — Помолчал, прощупывая цепкими глазами пробегающие поля и луговины. — На две трети мое воинство старики да инвалиды. И как вам, молодым, не грешно покидать нас? — в голосе зазвучала обида. — Или вам хлеб больше не нужен? Может, в лабораториях научились производить? Химическим путем? И мясо, и молоко! Так вы нам скажите! И мы не будем зря землю царапать!.. Вот, приходится молодых агитировать. А как мяч гонять да через палочку прыгать — желающих хоть отбавляй!
— Артем Кузьмич, не все же через палочку прыгают.
— Еще на школу нашу я в большой обиде, — продолжал Артем Кузьмич, как бы не расслышав возражения. — Учат, учат, а чему?.. Школа в селе, дети наши, крестьянские, а что им в душу вливается?.. Полистал я эти учебники. Все там есть. И как серную кислоту добывать, и как уголь коксовать — все. А машины наши? Агротехника, зоотехника? Тоже не согласен?
— С этим я согласен.
— А про палочку я вот почему упомянул… — на морщинистое лицо Артема Кузьмича легла усмешка. — Ездил я как-то в наш областной центр. Мотался весь день. Счеты-подсчеты, Сельхозснаб, удобрения. Еле к вечеру до гостиницы дотянул. Месту рад. А места мне нет. Все занято. Ну, думаю, придется в кресле ночевать, если вообще не вытурят. Гляжу — по лестнице девица спускается в темных очках. В руке мешок на шпагате. Остановилась она напротив меня. «Артем Кузьмич!» Всматриваюсь, кто бы такая. «Очки-то, барышня, снимите». Батюшки, Танька Подымиглазова! Вот так раз! Радости большой не чувствую. Ленивая девка была в работе, помучались мы с ней. Но как-то на соревнованиях эта Танька прыгнула выше других. Ноги уж, видать, у нее так приделаны. Вот и стали ее возить! Туда-сюда! А тут и совсем куда-то года на три пропала. «Ну, Таня, — спрашиваю, — как живешь? Учиться куда поступила или работаешь? Может, замуж вышла?» Нет, ничего я не угадал! Отвечает, что за эти три года улучшила свой рекорд. Еще на сантиметр там или на два выше прыгать стала. Тьфу! — Артем Кузьмич враз стукнул кулачищами по сиденью. — А? Вот картина! Старый, намотавшийся человек сидит — ему нет места в гостинице! А для Таньки Подымиглазовой забронировано! И с ванной! Попрыгает — и пенсию государственную получит! А вот Игнатию Ермолаевичу мы платим считанные рубли. Ну там харч еще кое-какой да дровишек воз. Больше не можем. Да разве же он не государственный? Да он за свою жизнь такую высоту брал, какая той Таньке и не снилась!..