— А человек-то вернулся! — сказала она голосом напористым и звонким.
— А? — не понял он и приподнял голову от тарелки.
— Вернулся! — повторила она, все еще не прикасаясь к еде. — Помнишь, у тебя была поэма. О человеке, заблудившемся среди миров, застывающем одиноко в космическом холоде.
— Да, вернулся, — подтвердил он и, отложив вилку, зажег сигарету.
— Это мы блуждали тут — на земле, среди трех сосен!.. А он уже тогда верил в свой путь, работал, искал!
— Ты права, — согласился Стась, а ей хотелось, чтобы он с ней спорил.
— Что ты все это время делал? — спросила Нина, видя, что он уже во многом не тот. — Стихов твоих, признаться, я давно не читала. Как-то было не до того.
— Да я и редко печатал.
— Что так? Количество переходит в качество?
— Вряд ли… Произошла осечка.
— Осечка?
— Да. Как-то я на досуге пересмотрел все написанное и увидел, что ничего, почти ничего не создал истинно художественного… Я метался, начинал то одно, то другое. Мне пророчили гениальность, и я становился заносчив, дерзок; а когда оставался один… делалось страшно.
Стась сидел, весь сосредоточившийся во взгляде, и короткими затяжками сжигал сигарету. Потом, помолчав, продолжил:
— Та ночь многое для меня открыла, Нина…
— Какая ночь?
— А помнишь — костер у дороги, солдат над могилой?
— А-а… Значит, и ты? И ты тогда понял?
— Да, понял. Хотя некоторое время еще и жил прежней жизнью… Сейчас я работаю в молодежной газете. Много мотаюсь по белу свету. Думаю, что пригодится.
— Я рада за тебя, Стась! Рада!.. — Нина горячо пожала ему руку. — Ну, а что стало с остальными… с нашими? Где Маша?
— Маша работает диктором на вокзале…
— Диктором?..
«Так вот чей это был голос».
— Мать хотела, чтоб она стала художницей. Ничего не получилось. Потом — писала рецензии, бойкие, но в общем-то пустые, ненужные…
— Вы встречаетесь?
— Редко. И у нее, и у меня на душе какая-то тяжесть. Вероятно, потому, что вместе предавались самообману… Ну, кто еще?
— Халида.
— Ничего не знаю, совсем потерял из виду.
— А Женька Хазанов?
— Женька из медицинского перешел в юридический.
— Это еще при мне.
— Затеял какую-то вечеринку дома, надрызгался и, похвалясь, что ему все нипочем, выстрелил из отцовского пистолета в окно противоположного дома. Пуля прошла в сантиметре от головы сидевшего за столом человека.
— От Женьки это можно было ожидать.
— Ну, судили. Однокашники, будущие юристы, представь, хотели взять его на поруки. Не помогло. Сейчас отбывает где-то срок… А Машин брат, Эдвард, взялся за ум, поступил на часовой завод. Ну, а как у тебя с тем парнем, Нина? Помнишь — знакомила в кафе. Где он теперь? На орбите?
— Да, он на орбите.
— В нем было что-то настоящее. Да, чуть не позабыл! Есть еще один экспонат, имеющий прямое отношение к нашему вечеру воспоминаний! Сейчас покажу, если он работает в эту смену.
Стась поискал взглядом по столикам и указал Нине на официанта, в котором Нина сразу же узнала Славку Дупака. В черном костюме и белой рубашке с бабочкой, он уверенно лавировал между столиками.
Нина долго смотрела в его сторону, и он почувствовал этот взгляд. Не переставая работать, покосился на их столик, и, как показалось Нине, лицо его налилось кровью.
«Остался в Москве… Что ж, профессия официанта тоже нужная… Только стоило ли для этого учиться в Тимирязевской академии?»
И Нина снова подумала о Косте:
«Да, он на орбите. На настоящей».
— Ну, а как твои дела? — спросил Стась.
— Похвалиться особенно нечем…
— Может, мы снова будем встречаться?
Нина медленно покачала головой и отняла руку, к которой он прикоснулся.
— Почему?
— Стась… все мы, вступая в жизнь, допускаем ошибки. Это неминуемо. У каждого свое. Наше поколение, возможно, допускало их больше. Но теперь мы взрослеем. И мне кажется, не должны быть друг к другу беспощадными. А?
— Ты о Маше?
— Не только о ней… Ты не оставляй ее. Ей сейчас гораздо труднее, чем тебе. А ведь она тебя любит. И оба вы любите друг друга, и у вас было много хорошего.
— Я подумаю…
Долго они сидели в тот вечер, о многом говорили. Стась читал свои новые стихи, и Нина попросила его написать балладу о братьях-партизанах из Крыма. Он обещал выслать ей текст.
Они расстались у выхода из ресторана. Разъединенные десятками спешащих людей, еще раз обернулись друг к другу и помахали руками, как бы говоря:
«Что бы ни случилось, надо быть упорным и стойким!»
МОЛОДЫЕ ХОЗЯЕВА
В райкоме Костя задержался недолго. Едва вошел в приемную первого секретаря, как Багров увидел его через раскрытую дверь и крикнул:
— Журавлев, заходи!
Шагнул ему навстречу, держа в руках раскрытую газету и как бы сравнивая того, кто был напечатан в ней во множестве снимков, с ним, стоящим на пороге.
— В строю?
— В строю, Павел Макарович.
Они обменялись крепким рукопожатием.
— В дополнительном отдыхе не нуждаешься?
— Весна, Павел Макарович!
— Весна… в самом широком смысле весна! Ну, а коли так, то и сидеть нам в четырех стенах нечего! — Он сунул Косте в руки газету, всю испещренную словами «Юрий Гагарин», «космос», и начал быстро натягивать плащ. — Зависть, наверное, берет, а? Сознайся, ведь думаешь: почему не я?
— Мне туда лететь только в том случае, если там залежные земли обнаружатся, — ответил Костя.
— Это хорошо, что своей линии держишься, не соблазняешься чужой славой! Хотя эта слава — и наша! Без хлебушка-то не полетят!
Костя спросил:
— Павел Макарович, разрешите, я от вас позвоню в Журавлево?
— Зачем?
— Хочу машину вызвать.
— Не надо звонить. Вместе в село поедем. И сегодня же проведем собрание. Будем тебя утверждать. Да, да! Хватит, походил временным! Не откажешься?
Он еще раз крепко стиснул Косте руку и подтолкнул его к выходу.
Это решение — доверить крупное хозяйство молодому специалисту — возникло в последние дни, и Багров отлично понимал, чем оно вызвано.
Всматриваясь в лицо Гагарина, в его улыбку, излучающую радость первооткрывателя, он поймал себя на мысли, что вот это выражение полноты счастья он видел у кого-то здесь, и совсем недавно. Стал вспоминать, и вспомнил: у нового агронома из Журавлевского колхоза. Та же устремленность, вера в свои силы.
Багров умышленно притушевывал впечатление: «Нет, нет, надо повременить, присмотреться. Наверное, в жену влюблен без памяти, отсюда и восторженность. Как бы не остыл, когда войдет в полосу будней». Да и слова Бурмакина помнил: «Нельзя ему доверять большое дело, рано. Пускай на низовой работе обкатается. Только тот ферзь надежен, который произошел из пешек». И вдруг родилась уверенность — не рано!
Федю Субботина, райкомовского шофера, они застали за необычным занятием: он вырезал из газеты портрет космонавта и наклеивал его на ветровое стекло.