Вокруг нее танцевали и веселились солидные, уважаемые дамы и господа, каждый стоимостью не менее миллиона евро. А она сидела в одиночестве за столиком и в очередной раз набирала номер его мобильного телефона, не имея ни малейшего представления о том, что скажет, если он все-таки ответит на вызов, — выругается на него хорошенько или, наоборот, сделает такое предложение, от которого он, при всей своей гордыне, никак не сможет отказаться.
Так это было или не так — сидела Полина в ресторанном зале пятизвездочного отеля в тоске и одиночестве или, наоборот, буйно веселилась в компании пухлого русского бизнесмена или долговязого швейцарца, — в точности неизвестно. Да, в конце концов, и не интересно.
Зато точно известно, что происходило в скромной пятиметровой кухне на четвертом этаже дома номер тридцать восемь, что по Митрофаньевскому шоссе. В доме, в котором по странному стечению обстоятельств вот уже третий час не было электричества.
— Еще кофе? — спросил Олег.
Екатерина Сергеевна сглотнула горькую слюну и, мужественно улыбнувшись, кивнула.
— С удовольствием. И, если можно, стакан холодной воды.
— О, — уважительно отозвался Олег, — вы, я вижу, знаток… Приятно встретить настоящего знатока!
После таких его слов Екатерина Сергеевна готова была выпить еще несколько чашек этого невыносимо крепкого, горьковатого, отдающего перцем пойла. И пусть все больше убыстряет свой ход ленивое спокойное сердце… Может, оно так стучит вовсе и не от кофе!
— Ну что вы, какой я знаток… Я больше по части чая. И сладких пирогов.
— Вы умеете печь пироги? — восхитился Олег.
— Ну да, — удивилась Екатерина Сергеевна, — а что? Каждая женщина умеет…
Олег издал какой-то неопределенный звук.
— Буду очень рада как-нибудь угостить вас, — продолжала, вдохновившись, Екатерина Сергеевна, — хотя бы в благодарность за сегодняшний чудесный вечер…
— Если вы находите, что вечер чудесный, я не стану спорить, — усмехнулся Олег. — Хотя, должен признаться, мне здорово намяли бока…
— Что?! И вы молчали! Немедленно раздевайтесь, я должна вас осмотреть!
— Ну что вы, не беспокойтесь, какие-нибудь синяки… Главное, что вы не пострадали…
Вскочив на ноги по разные стороны кухонного стола, они смотрели друг на друга в полном замешательстве. В слабом, неверном трепетании единственной свечки их лица казались совершенно не похожими на те, что они привыкли видеть каждый день на работе, в ярком и безжалостном школьном свете.
У Олега Павловича напрочь исчезло выражение замкнутости, отрешенности и некоторого, иногда присущего гениям, сознания собственного интеллектуального превосходства. Он молча смотрел на Екатерину Сергеевну с удивленной и даже растерянной улыбкой и явно не знал, что следует сказать или сделать.
Екатерина Сергеевна, удивительно помолодевшая, без единой морщинки на лбу и в уголках глаз, с широко раскрытыми темно-зелеными глазами, в ореоле распушившихся медовых, тепло-каштановых волос, предстала в совершенно новом ракурсе — сверху, с легким наклоном головы влево.
«Да ведь она интересная женщина, — подумал Олег, пялясь в упор на зардевшуюся коллегу. — Симпатичная. Деликатная. Милая. Как же я раньше этого не замечал?»
«Неужели так просто, — думала Екатерина Сергеевна, прячась от его пристального взгляда под густыми, тщательно накрашенными коричневой тушью ресницами. — Впрочем, не зря же говорят, что путь к сердцу любого мужчины лежит через желудок…А что будет, если я скажу, что умею солить огурцы и квасить капусту?»
— Я…
— Вы…
— Простите, Олег Павлович, что вы хотели…
— Нет-нет, Екатерина Сергеевна, сначала вы…
— Может быть, просто Катя…
— Катя… Тогда и вы зовите меня просто Олег…
И в этот момент во всем доме включили электричество.
Утром тридцатого января Митя проснулся рано. Встать раньше деда было его давнишним, сокровенным, но, к сожалению, неосуществимым желанием. Даже когда Митя заводил будильник на 6 часов 30 минут, дед успевал не только встать, но и умыться, позавтракать и сделать какое-нибудь полезное дело. Так было всегда — и в Великом Устюге, и в Петербурге, и даже в испанском городе Барселона, куда они с мамой уговорили деда съездить прошлым летом, хотя дед не любил жару и терпеть не мог «пляжного безделья».