— Выпейте. Вам сразу станет легче.
— Чего это я один буду пить? — возразил Олег, отнимая руки от лица и глядя на Александра Васильевича.
— Ну и я с вами за компанию, — дружелюбно согласился художник. Оглянувшись по сторонам, он вытряхнул из стоявшего на столе пластикового стаканчика Митькины карандаши, тщательно протер его носовым платком и плеснул туда из фляжки.
Олег залпом выпил. Жидкий огонь со скоростью молнии пронесся по всем его жилам. Сердце забилось с удвоенной скоростью. На глаза навернулись слезы.
— Что… это… такое?
— Эликсир блаженства, — ответил Александр Васильевич. — Ну или, в вашем случае, покоя. И забвения.
— Ничего себе! А можно еще?
Александр Васильевич внимательно посмотрел на Олега и покачал головой:
— Не думаю. Вы же не захотите забыть… вообще все? И всех?
— А может, это было бы к лучшему…
— Да перестаньте! Что вы, в самом деле, разнылись, как баба… Ну не получился у вас сегодня результат. Значит, получится завтра. Или послезавтра. Или через неделю. Через месяц.
— Через год. Через десять лет, — с грустным спокойствием продолжил Олег. Обидное сравнение, вкупе с эликсиром, окончательно привело его в чувство.
— Да, через год, а может, и через десять лет. Неужели вы не понимаете, что главное — не достижение цели? Главное — путь к ней. Путь, который, собственно, и есть жизнь.
Олег нахмурился.
— Нет, — сказал он наконец. — Не понимаю. Хотя не исключено, что в ваших словах что-то есть…
Александр Васильевич развел руками:
— Спасибо и на этом. А сейчас, может, все-таки чаю?
Пока они разговаривали в комнате Митьки, Нина успела переодеться, причесаться, накраситься и поставить в духовку еще один противень с булочками. Самому Митьке было разрешено взять новую приставку и до обеда пойти с ней к приятелю, жившему неподалеку, на Кубинской улице.
Пока они на кухне пили чай с булочками, Нина рассматривала Олега. Разумеется, она видела его раньше, и не один раз, когда приходила на школьные родительские собрания; но тогда он был просто Митькин учитель, существо казенное и даже бесполое.
Потом она встретилась с ним в романтичной обстановке уличной драки; но тогда у него был разбит нос, да и дрался он не за нее, а за Катю.
Теперь же, когда отец, который никогда и ничего не говорил зря, намекнул ей на возможность более близкого знакомства с математиком, она, полуприкрыв глаза длинными, густыми, тщательно накрашенными ресницами, изучала его со всей пристальностью и придирчивостью фармацевта, привыкшего иметь дело с потенциально опасными веществами.
Булочки с корицей в этот раз вышли супер. Впрочем, они всегда ей хорошо удавались. Но, даже охотно поедая булочки, Олег продолжал гнуть свою линию:
— Говорят, Паганини продал душу дьяволу за высокое мастерство игры…
— А вы верите в дьявола?
— Если бы верил, то также предложил бы свою душу, ни минуты не раздумывая…
— Не смотрите на меня так, я не он, — сказал Александр Васильевич.
— Да. Не похожи. К сожалению, — проговорил Олег.
— Какой вы, в сущности, еще ребенок… — заметил Александр Васильевич.
Олег с грохотом отодвинул стул, буркнул «спасибо» и ушел. Нина пошла его провожать. Вернувшись из прихожей, она покачала головой.
Александр Васильевич пожал плечами.
— Ребенок, — с некоторым удовольствием повторил он. — Большой талантливый глупый ребенок. Просто уперся в одну точку и не видит того, что рядом. Но — хороший мальчик, неиспорченный. Хороший мальчик для хорошей девочки.
— Папа, — сказала Нина, подумав, — знаешь, он для меня слишком сложный.
— Глупости… чем он для тебя сложный?
— Да всем. Хоть ты и говоришь, что он глупый, а мне кажется, наоборот — слишком умный. И слишком красивый. На него все будут засматриваться, а я женщина ревнивая. Мне бы кого попроще, вроде моего Вовочки…
— Балбес первостатейный был твой Вовочка! И ничего хорошего, кроме Митьки, он тебе не оставил!..
— Да, — смиренно согласилась Нина, — Вовочка был балбес. Зато как играл на гитаре и как пел: «Ангел мой неземной, ты повсюду со мной, стюардесса по имени… Нина!»
Утро 31 декабря Лилия Бенедиктовна провела в страшнейших, но приятных хлопотах.
Втроем с секретаршей и дворником они все в Клубе буквально перевернули вверх дном — начистили до зеркального блеска паркетные полы, выбили во дворе ковры, вытрясли гардины и пропылесосили мягкую мебель. Заново перемытая посуда засияла хрустально-серебряным блеском.