Так или иначе, я желала бы уехать из Лондона. Но жить в Австрии, в роскошном поместье, где произошло падение Джонатана, мне тоже не хотелось. Обсудив проблему с графом, мы решили, что останемся в лондонском особняке до тех пор, пока он не приобретет загородную усадьбу во Франции. Граф заверил меня, что невозможно придумать более подходящего места для четы, ожидающей прибавления. Французские повивальные бабки, по его словам, куда искуснее английских, а ребенок будет счастлив провести свои первые годы на приволье, в окружении благодатной природы.
— Прежде мы уже жили в этих местах, Мина, — сказал граф. — Когда ты приедешь туда, ты почувствуешь, что вернулась домой.
— Мы были там счастливы? — спросила я.
— То была самая счастливая пора нашей жизни, — ответил он.
После случая с Урсулиной мы с особым вниманием наблюдали за поведением моего тела. Несомненно, органы моих чувств воспринимали мир острее, чем прежде. Что касается перемен, нам удалось заметить лишь те, что были вызваны беременностью. Никаких признаков того, что моя природа преображается, не наблюдалось. Впрочем, это никоим образом не омрачало моего счастья. Как и всякая женщина, ожидающая ребенка, я больше всего на свете опасалась повредить ему и надеялась, что впредь у меня не будет надобности прибегать к своим сверхъестественным способностям или же к магии. Даже подъем духа, который я испытывала, используя свой дар, не соблазнял меня. Граф, подобно опытному врачу, следил за моим состоянием — как физическим, так и метафизическим. Дважды в день он проверял все мои жизненные показатели и непременно исследовал исходящие от меня вибрации. Он был уверен, что происходивший во мне процесс преображения замедлился или даже прервался вследствие беременности. По словам графа, подобные процессы не подчинялись каким-либо правилам, и предугадать их последствия было совершенно невозможно.
— Твое тело само знает, что ему делать, Мина, — часто повторял он. — Плод здоров и силен. Будем радоваться этому.
В начале декабря снегопад покрыл город сверкающим белым покрывалом. Я целые дни проводила в невероятно богатой библиотеке, которую граф собирал на протяжении столетий. По ночам мы обычно гуляли в парке, и благодаря лежавшему повсюду снегу и собственному обострившемуся зрению, я видела после наступления сумерек так же хорошо, как и в разгаре дня. Птицы, животные, деревья — все они жили удивительной ночной жизнью, скрытой от глаз обычных людей, и я затаив дыхание наблюдала за дивным представлением, которое разыгрывала в лунном свете природа. Порой мы посвящали вечера чтению или же, уютно устроившись в гостиной, строили планы на ближайшее будущее. О том, что впереди у нас вечность, мы более не упоминали. Я не имела понятия, сколько лет человеческой жизни мне отпущено на этот раз, и дабы не терять времени даром, принялась учиться играть на фортепиано. В один прекрасный день в нашей гостиной появилась дивная старинная арфа. Едва прикоснувшись к ее струнам, я влюбилась в их мелодичные звуки. Я уже воображала, как буду играть малышу колыбельные.
Как-то раз, на второй неделе рождественского поста, в один из тех коротких зимних дней, когда сумерки начинают сгущаться, так и не дождавшись рассвета, мы с графом сидели в гостиной.
— Кто-то идет, — заметил он, подняв голову от газеты.
В течение нескольких недель ничто не нарушало нашего безмятежного существования, и беспокойство, мелькнувшее во взгляде графа, заставило меня насторожиться. Он резко встал, бросив газету на пол, подошел к дверям и замер. Я с удивлением заметила, что рука его непроизвольно сжалась в кулак.
— Это Харкер, — отрывисто бросил он, повернувшись ко мне. — И с ним еще какой-то тип.
Стоило ему произнести это, я сама почувствовала приближение Джонатана. Все мои ощущения были поразительно отчетливыми — я слышала скрип открываемых Джонатаном ворот, хруст снега под его ногами. Да, он был не один, я тоже это знала. Спутник его, вне всякого сомнения, был мне знаком, но пока я не могла определить, кто он. Про себя я отметила, что способности мои развиваются; прежде я улавливала на расстоянии лишь вибрации, исходившие от графа. Теперь я с такой же ясностью улавливала вибрации, испускаемые Джонатаном. Эти вибрации, рождавшиеся в глубине его существа, говорили о нем куда больше, чем звук голоса или походка. Я знала, он рядом, и я знала также — возможно, это подсказал мне наш ребенок, — что мне необходимо встретиться с ним и выслушать его.
— Если не возражаешь, я приму Джонатана в гостиной, — обратилась я к графу.