— Ужасно сознавать, что твое сердце вот-вот разорвется, Мина, — пожаловалась она. — Во время приступов меня охватывает невыразимый страх, кожа становится холодной, как лед, а кровь словно замирает в венах. Мое бедное сердце судорожно колотится, пытаясь привести кровь в движение, но все его усилия напрасны. В такие минуты я чувствую, смерть совсем близко. О, как это печально, оставить этот мир! Правда, за его пределами меня ждет встреча с моим бедным обожаемым супругом!
Воспоминание о покойном мистере Вестенра заставило ее разразиться слезами.
Все то время, пока ее мать описывала свою болезнь, Люси сидела с отсутствующим выражением и попивала чай. Позднее, когда мы с ней остались вдвоем, я заметила:
— Если бы ты, подобно мне, выросла без матери, возможно, ты больше бы ценила материнские заботы.
Она взглянула на меня так, словно слова мои показались ей предательскими.
— Я всего лишь хотела сказать, что сейчас, когда детство осталось позади и я вступаю во взрослый мир, я особенно жалею, что у меня нет матери, наставления которой удержали бы меня от промахов и неверных шагов, — пояснила я.
— Не думаю, что твоя участь достойна сожаления, — покачала головой Люси. — Отправляясь в плавание по морю жизни, ты вольна сама выбирать курс. Не многие девушки имеют подобную возможность.
После завтрака Люси захотела вздремнуть, предоставив меня самой себе. Я ничего не имела против. День обещал быть нежарким, лучи солнца, пробивавшиеся сквозь кружевную завесу облаков, приятно согревали, но не палили. Я решила осмотреть окрестности и отыскать укромное местечко, где я смогу без помех писать свой дневник.
Мне доводилось слышать, что самый эффектный вид в Уитби открывается со старого кладбища — и город, и море, и гавань видны там как на ладони. Преодолев сто девяносто девять ступеней — считать их заставило меня местное суеверие, согласно которому всякий, преодолевший ступеньки без счета, может накликать на себя беду, — я оказалась у церкви Святой Марии. Прежде чем войти в церковный двор, я остановилась, любуясь древним кельтским крестом, который возвышался над входом.
В маленькой церкви царил полумрак, который рассеивали лишь разноцветные солнечные лучи, проникавшие сквозь витражные окна над алтарем. Стоявшее перед алтарем распятие находилось в самом центре пересечения этих лучей, в ярком световом круге, со всех сторон окруженном сумраком. Несколько женщин в темной одежде жарко молились перед распятием. Я поставила свечу в знак поминовения умерших, опустила монету в кружку для пожертвований и вышла из церкви.
Все скамьи во дворе были заняты, однако я не собиралась уходить, так и не записав ни строчки в свой дневник. Внимание мое привлек некий пожилой господин, в одиночестве сидевший на скамье, расположенной довольно далеко от выступа, с которого открывался наиболее живописный вид. Возможно, некогда он отличался высоким ростом и крепким сложением, однако с годами усох, превратившись в подобие сморщенного стручка. Одежда, которая была ему впору лет двадцать назад, теперь мешком висела на костлявом теле. Кожа старика, коричневая и сморщенная, точно дубовая кора, была густо усеяна темными пятнами и родинками.
— Вы не будете возражать, если я присяду рядом? — спросила я, подойдя к его скамье.
Старик, как и следовало ожидать, пригласил меня сесть. Говорил он с сильным йоркширским акцентом, который, несомненно, привел бы в ужас мисс Хэдли, окажись она рядом.
— Я не потревожу вашего уединения, — заверила я, открывая дневник и снимая с пера колпачок.
— Скоро моего уединения никто не сможет потревожить, — сказал на это старик, по принятому в данной местности обыкновению проглатывая гласные.
Я не поняла, что он имеет в виду, но старик развеял мое недоумение, кивнув в сторону могильных камней. В ответ я вежливо улыбнулась и устремила взгляд на море, пытаясь собраться с мыслями. Наконец перо мое вывело на бумаге первые строки. Однако старик, вероятно соскучившийся по обществу, принялся рассказывать мне истории о своей жизни. Поначалу я досадовала на помеху, мешавшую мне сосредоточиться, но потом рассказ старика заинтересовал меня.
Выяснилось, что собеседник мой был одним из немногих оставшихся в живых моряков, некогда занимавшихся китобойным промыслом.
— Корабли из Уитби не имели себе равных ни по мощи, ни по быстроходности, — заявил старый моряк.
По его словам, все великие мореплаватели прошлого, включая капитана Кука, предпочитали суда, построенные в доках Уитби.