Видя, что юноша ждет разъяснений, Максимус продолжил:
— Сегодня на рассвете я вошел в стены сего приюта всех знаний мира. И… И меня разделили.
— Разделили?!
— Да, мальчик. Вот мы сейчас болтаем тут с тобой, поют птички, улыбаются прекрасные женщины… А в это время я, тот, отделенный, второй я, уже отмеряет шаги по подъемному мосту у границы заповедной страны.
Мерабу показалось, что Максимус заговорил с ним на каком-то странном языке: слова были все понятны, но смысл ускользал. «Быть может, — подумал юноша, — если я повторю вслух за этим достойным человеком, смысл его речей откроется мне?»
— Так, значит, от тебя отделили часть…
— А вот и нет! — совсем по-детски ответил Максимус. — От меня ничего не отделили. Эти удивительные люди из ничего создали второго меня. В тот момент, когда я увидел этого болвана, часть меня стала им… Я смотрел на себя самого двумя парами глаз и сам себе улыбался, как безмозглый дурачок.
— Отчего ты столь неуважительно говоришь о себе, мудрец? — В глазах юноши заплясали веселые огоньки. — Ты и один являл собой подлинный пример для подражания, а теперь, когда вас стало двое, воистину станешь идеалом.
— Издеваешься над стариком, мальчишка… — Максимус не сердился, но был явно не в своей тарелке и продолжал глупо озираться по сторонам.
— Но зачем тебя разделили, уважаемый?
— А затем, чтобы я, ну тот, второй я, убедил своих спутников, что ничего там, за мазаром, не нашел. И что следует возвратиться в вашу прекрасную страну, теплую Джетрейю.
— Но ты же гоним данным словом, ищешь легенду, над которой должен водрузить вексиллиум или паллиум своего повелителя.
— Я никому и ничего не должен, малыш. Глупое мое сердце гнало меня, это верно. Сердце и превратное понятие долга.
«Аллах великий, какое счастье, что он это понял!» — подумал Мераб. Конечно, слова «долг» и «честь» святы для любого человека, но все должно быть разумно… Тем более тогда, когда ленивый и тщеславный монарх остается дома, в уюте и неге, а его верные вассалы, движимые этим самым долгом, терпят бедствия и лишения, дабы прославить в веках имя надменного лентяя.
— …Не знаю еще, что буду делать, когда доберусь до Джетрейи… Быть может, стану пахарем или хлебопеком. Однако истинное положение дел я смогу открыть лишь твоему уважаемому отцу, дабы знал он, что с тобой ничего ужасного не произошло.
— Он знает, — Мераб улыбнулся мимолетно. — Мы обмениваемся письмами. Я видел, что отец пытался понять, я ли ему отвечаю. Он задавал вопросы, на которые только его старший сын знает верный ответ. Отец уже убедился, что со мной все в порядке.
— Забавно, малыш… Однако эти невероятные мудрецы сказали мне, что я выйду к своим людям на закате того самого дня, когда мы подошли к мазару. Того же дня, малыш… А ведь здесь прошел уже, должно быть, целый месяц.
Мераб пожал плечами.
— Чему ты удивляешься, почтенный? Ведь если они умеют делить людей пополам так, чтобы они при этом оставались целыми, что им стоит слегка перехитрить время?
— Это верно, друг мой. Но как-то… неуютно.
— Привыкай, Максимус. Теперь ты будешь одновременно здесь и там: будешь и беседовать с моим почтенным отцом, и встречать на улицах меня.
— Это так, мальчик, это так…
И достойный воин пошел прочь. Мераб смотрел ему вслед, пытаясь понять, каково это: видеть двумя парами глаз, слышать двумя парами ушей… И при этом знать, что ты-настоящий, пребываешь здесь и сейчас, а ты-второй — тоже настоящий, однако создан лишь для сохранения тайны.
Тем временем шаг Максимуса становился тверже.
— Должно быть, человек может привыкнуть ко всему, — пробормотал Мераб.
— Даже к тому, чего не может понять, — согласился Алим.
В привычном уже внутреннем дворике, все так же прохладном и напоенном пением фонтанов, Мераб повернул вправо — там, он знал, в покоях, более похожих на покои халифа, сейчас ждет человек, который тогда, месяц назад, встретил его и которого юноша про себя называл наставником.
— Входи, мой друг, входи. Ты столь сильно обеспокоен, что и я не нахожу себе места. Что случилось, друг мой?
Мераб удивленно посмотрел на собеседника.
— Почтенный наставник, я думал, что все мои дела тебе ведомы, как свои собственные.
Тот рассмеялся.
— Мальчик мой, что бы тогда творилось у меня в голове, подумай сам… Иногда я просто читаю по твоему лицу, иногда то, какую книгу ты держишь в руках, яснее ясного говорит о том, что же обеспокоило тебя. Однако сейчас тебя занимают вовсе не новые знания или неприятные размышления. Нечто непонятное омрачает каждый твой шаг.