Теперь же картина мира вдруг изменилась. Все вокруг опять становилось на свои места.
Ни отец, ни мать не совершили смертного греха – самоубийства. Ни он, ни она не бросили своего ребенка на произвол судьбы.
Никто из них не хотел умирать.
Следует отдать должное Лане, пока он размышлял над услышанным, она терпеливо ждала. Лахлану надо было прийти в себя и многое переосмыслить, а это требовало времени. Такое трудно было уложить в сознании.
Не потому, что этому мешали сомнения, а потому, что его захлестнула огромная радость.
Это было внезапное прозрение, почти откровение, – все и в нем и вокруг сразу изменилось.
– Я… гм-м… большое вам спасибо, мисс Даунрей, но сейчас мне надо… – Он запнулся, затем встал, машинально одернул жилет, поправил галстук и кивком указал в сторону дверей. – Мне надо побыть одному.
Она поднялась следом за ним:
– Конечно, конечно, я вас понимаю. Увидимся позже, ваша светлость. Если у вас возникнут еще вопросы… насчет вашей матери, то спрашивайте, не стесняйтесь.
Лахлан отвесил учтивый поклон и, не говоря ни слова, быстро вышел из библиотеки.
«Я вас понимаю», – вертелась в его голове одна и та же фраза.
Это были не пустые, произнесенные лишь из вежливости слова, в этом у него не было никаких сомнений.
От полноты и ясности осознания, что его понимают, Лахлана вдруг захлестнула огромная радость. Впервые в жизни он встретил человека, который понимал его так глубоко и тонко.
Глава 6
Несколько часов Лахлан ходил по замку Лохланнах, осматривая хозяйство. Но это был скорее предлог или повод, поскольку он мало что замечал, почти не вникая в детали. Мельница, склад оружия, огород и сад – он смотрел, все думая и думая о рассказанном Ланой.
Лахлан ни на миг не усомнился в том, что это правда, – не потому, что ему было приятно услышать, что его родители невиновны в своей смерти, что на их совести нет страшного непростительного греха. Он просто верил ей, так подсказывало ему сердце.
Итак, раз это было правдой, то это означало лишь одно: в том, о чем ему рассказывали раньше, не было ни капли правды. Попросту говоря, ему лгали.
И тут возникал вопрос: зачем его умышленно, долго и упорно обманывали? Лахлан всегда доверял Маккинни. Он считался преданным слугой. Когда дядя Седрик увез Лахлана в Лондон, чтобы он мог получить надлежащее образование в Итоне и Кембридже, Маккинни как был, так и остался управляющим в замке. Вот только…
В его смутных детских воспоминаниях замок выглядел старым, но крепким сооружением, никаких осыпавшихся стен и полуразвалившихся укреплений Лахлан не помнил. Во всяком случае, замок из его детства походил на замок, а не на нынешние развалины. Более того, за несколько месяцев его пребывания дома замок еще разрушился, это произошло буквально на его глазах. Обваливались камни, осыпался потолок, в стенах непонятно почему появлялись дыры, как будто их делали нарочно. Возникало впечатление, что кто-то намеренно разрушает замок.
Зачем? И кому нужно такое бессмысленное разрушение?
Все эти вопросы неотступно вертелись в голове Лахлана, и постепенно закрадывались сомнения – куда все это время смотрел Маккинни. Однако пока это были одни лишь сомнения, требовавшие дальнейшего разбирательства.
Сейчас Лахлана больше всего волновала печальная судьба родителей. Он шел в глубокой задумчивости, не замечая ничего вокруг, и ноги сами принесли его к конюшне. Дело в том, что конюшня для Лахлана была тем местом, где он искал и находил успокоение. От одного вида ее благородных обитателей на душе сразу становилось легче.
В ту минуту, когда Лахлан любовался красивой статной кобылой, внутрь въехал Даннет на великолепном жеребце. При виде герцога Даннет нахмурился, губы его искривились – он явно был недоволен их неожиданной встречей. Ничего удивительного, ведь они расстались совсем не друзьями. Спрыгнув с коня, Даннет неуклюже поклонился:
– Ваша светлость.
– Что за чудо! – Лахлан не мог сдержать своего восторга.
Он погладил жеребца по холке, пару раз ласково похлопал по носу. Какое удивительное потомство можно было получить от такого жеребца! При одной мысли об этом у Лахлана едва не потекли слюнки. Но он тут же спустился на землю, напомнив себе, что у него нет времени для того, чтобы заниматься разведением лошадей. У него нет времени, потому что нет будущего. Тем не менее Лахлан нашел в себе силы похвалить коня, так как он того заслуживал.
– Прекрасный жеребец. Да у вас, Даннет, почти все лошади под стать ему.
– Благодарю вас, – буркнул Даннет, но по его глазам было заметно, что он рад похвале. – Лошади – это мое увлечение.