По спине Ланы побежали холодные мурашки, и от страха у нее внутри все застыло.
– Да, думаю, – отрезала Ханна, испытывавшая, видимо, точно такой же страх перед будущим. – А ты тут мелешь какую-то чушь про то, что у него доброе сердце.
Слова сестры больно укололи Лану. Да, у него доброе сердце. Она знала это точно.
Ханна презрительно фыркнула:
– В следующий раз, когда будешь говорить с Лилиас, спроси у нее, как пробудить в нем ту доброту, на которую вы обе так рассчитываете.
Лана на миг замерла, перед ее мысленным взором промелькнуло смутное видение, некий намек. И она улыбнулась. Потом, когда видение исчезло и Ханна спросила ее, как она выглядит, Лана посоветовала ей надеть одно украшение.
Ожерелье.
То самое.
Лана бросилась к себе в спальню и быстро вернулась назад, держа в руках футляр с материнским ожерельем. Оно висело на толстой цепи из чистого золота. Очень искусная работа. В центре располагался драгоценный камень, довольно крупный, и, как ей тихо шепнула Лилиас, это было именно то, что нужно.
Лана, Даннет и Ханна тихо беседовали друг с другом в гостиной, поджидая своих гостей, как вдруг Лану как будто что-то толкнуло, она вскинула глаза и буквально окаменела.
В дверях стоял он, одетый в цвета своего клана. Длинные темные волосы свободно ниспадали вниз, а глаза были устремлены на нее, и главное – она сперва не поверила тому, что видит, – на нем был килт. Выглядел он потрясающе – высокий, широкоплечий, сильный. Да, это был он – мужчина из ее сна. При виде него ее охватил знакомый жар. Несомненно, Лахлан был мужчиной, явившимся из ее туманных сновидений.
Герцог Кейтнесс.
Видение и реальность, наконец, соединились в одно целое. Сон стал явью. От сильного и радостного волнения Лана растерялась. Она просто стояла с полуоткрытым от удивления ртом и смотрела, как он, поблескивая глазами, в глубине которых загорались искры сдерживаемого смеха, подходит к ней. Но, кроме веселья, в его глазах горела еще и страсть, которая поразила Лану как удар молнии. Она совсем потерялась, не могла даже слова произнести, внутри ее вдруг проснулся голод, наподобие звериного. Но не к еде, нет, а совсем к другому.
– Мисс Даунрей. – Лахлан, глядя прямо ей в глаза, вежливо поцеловал ее руку.
Лана не была изнеженной и чувствительной особой, но когда его губы коснулись ее обнаженной кожи, она едва не потеряла сознание. По всему телу побежали горячие мурашки, а внизу живота вспыхнул требовавший немедленного утоления жар. Она буквально обмякла от сжигавшего ее желания, а он смотрел на нее, не отводя глаз, в которых то вспыхивали, то гасли огоньки страсти.
Боже, как она могла считать его приличным и сдержанным человеком?
Каков нахал! Переоделся и теперь, забыв о всяком приличии, жадно и так страстно пожирает ее глазами!
Лана помнила о главном – она должна помочь ему изменить отношение к огораживаниям, но сейчас, честно говоря, все ее благие намерения вылетели из головы. Пробужденные во сне чувства теперь вырывались наружу.
Она хотела его. И не просто хотела, а сгорала от желания.
И, по всей видимости, он испытывал те же чувства.
На что он втайне рассчитывал, так оно и случилось.
Лахлан едва не рассмеялся, увидев ее удивленные глаза и раскрытый рот. А какими глазами она смотрела на него! Лана даже не заметила, как несколько раз облизнула губы, словно пытаясь что-то попробовать на вкус. Уж не его ли самого, не его ли губы?
От разыгравшегося воображения по его телу пробежала легкая дрожь.
А может, это была просто фантазия его раздутого самолюбия, которое любым способом пыталось утолить его внутреннее желание во что бы то ни стало ей понравиться? Не поэтому ли он надел килт и отказался от обычной аккуратной прически? Именно поэтому. И это того стоило. Он увидел вспыхнувший в ее глазах огонь страсти.
Как вдруг на смену столь радостным мыслям пришла горечь осознания, что у него нет будущего, – это моментально отравило радость. Конечно, он ей нравился, но какое это имело значение? Что могло произойти между ними дальше? Ничего. Любовь для них обоих – это лишь пустые мечты. У него внутри все сжалось от жалости к ней и к себе. Тяжело вздохнув, Лахлан посмотрел в ее светло-голубые, как небо, глаза.
Он уже давно свыкся со своей болью, но именно в этот миг она ощущалась острее, чем обычно.
Вероятно, он должен был бы радоваться тому, что нравится ей. Хоть такое мимолетное удовольствие, весьма далекое от тех чувства, в которых ему хотелось бы ей признаться. Хотя бы так.