Она была полна решимости вырвать Лахлана из когтей страшного проклятия. Убедить его в бессилии этого проклятия, выставить проклятие в самом смешном и нелепом свете. Вот тогда она, несомненно, победит.
Конечно, ею управляли не столько добрые намерения, сколько огонь вспыхнувшей страсти.
Она не могла без него жить. Теперь она не представляла свой мир без Лахлана. Без его поцелуев, ласковых рук, горячего шепота мир вокруг нее превращался в пустыню.
В это мгновение Лана твердо решила: будь что будет, но она обязательно его соблазнит. Она добьется его любви во что бы то ни стало. Ей плевать на осмотрительность, плевать на последствия.
И плевать на его проклятие.
Лахлан не стал пить приготовленный Дугалом пунш. После сегодняшнего празднества, после созерцания такого количества радостных лиц, после всеобщего веселья Дугал одним своим мрачным видом наводил тоску и скуку. Спать Лахлану тоже совсем не хотелось. Не желая портить себе настроение, он вышел из своих комнат, оставив Дугала предаваться меланхолии в одиночестве.
Выскользнув во двор замка, он прежде всего убедился, что кузен не следит за ним, а затем быстро пошел к лестнице, ведущей на стену. И хотя было глупо надеяться, что Лана придет туда, как и вчера, но именно эта надежда подстегивала и влекла его наверх.
Хорошо, пусть она не придет, тогда он насладится порывами морского ветра, который охладит его возбуждение. Взор Лахлана устремился вдаль, на черные бегущие волны, на невидимую линию горизонта; он дышал и не мог надышаться запахом моря, как вдруг где-то сзади послышался шорох. Он не спеша обернулся и застыл на месте.
Конечно, это была она.
Он так и думал.
– Лана… это ты.
– Да, ваша светлость. – Она кокетливо сложила губы бантиком.
– Не называй меня так. Зови просто Лахлан.
В ее глазах блеснули лукавые огоньки:
– Как можно мне называть вас Лахлан?
О, как ему хотелось прижаться к этим соблазнительным губам! Как ему нравилось слышать свое имя, произносимое ею! Вчера, когда она со страстным шепотом называла его по имени… О нет, нет! Лахлан постарался как можно быстрее прогнать возникшие перед его мысленным взором волнующие видения. Будь благоразумнее, твердил он про себя, возьми себя в руки!
– А почему нельзя? – поддразнивая ее точно так же, как и она его, спросил он.
– Если моя сестра услышит, как я вас называю по имени, то нам обоим не поздоровится.
Лахлан тихо рассмеялся. Вниманием леди Даннет они точно не будут обделены, но это его не пугало.
– Она очень строга.
– А также заботлива и осторожна. Она считает, что такие люди, как вы, берут от жизни все без зазрения совести.
У Лахлана перехватило в горле, ему было обидно слышать такое.
– У меня есть совесть, – помолчав, тихо заметил он.
– Конечно, Лахлан, и я знаю об этом. Вы уже на деле это доказали. Но Ханна не раз мне говорила: веди себя как можно осторожней.
– Так и говорила?
– Я еще смягчаю ее слова.
К его радости, она прильнула к нему и, запрокинув голову, нежно заглянула в глаза. О, как же ему нравился этот ее невинный взгляд! У него снова перехватило дыхание. Лана потерлась щекой о его подбородок. Его возбуждение нарастало. Он еще нежнее прижал ее к себе.
– Мне кажется, ты не очень прислушиваешься к ее советам? – Он произнес эту избитую донельзя фразу хриплым, каким-то придушенным голосом. Сказывалось волнение.
– Напротив, как раз прислушиваюсь. – Упершись животом в его возбужденную плоть, Лана поерзала.
У Лахлана все поплыло перед глазами, его охватило безумное желание: сорвать с нее ночную рубашку, сбросить с себя килт и овладеть ею прямо здесь, на стене. Это было бы так легко и просто, и ничто ему не мешало, ничто их не разделяло. Но, с другой стороны, между ними лежала целая пропасть. Они жили в разных мирах.
– Сестра сказала быть с тобой поосторожней. – Лана озорно ему подмигнула.
Ее пальцы ласково пробежали по его волосам, коснулись груди. Ее игра действовала на Лахлана возбуждающе.
– Разве ты не видишь, как я с тобой осторожна?
Она поцеловала его в мочку уха, а затем лизнула языком нежную кожу за ухом. Он владел собой уже с трудом. Его сознание туманилось от нараставшего желания, сил сопротивляться искушению оставалось все меньше и меньше.
– Нам не следует забываться.
Лахлан сам не знал, как сумел выдавить из себя эти несколько предостерегающих слов. Но это было лишь жалкое подобие протеста.