Я был потрясен.
И хотя я понимал, что Васильева спровоцировали, простить выпускнику военной академии удар по своим, с тыла, не мог.
Воевать предстояло в одиночестве.
Вера морально поддерживала меня (она играла роль учительницы), но все ж мне было очень тяжело.
И вот окончательная приемка фильма.
Приехала Стелла Ивановна Жданова. Она была первым заместителем председателя Комитета по радио и телевидению. Важная особа. Царственная и холодная.
Во время просмотра Марьяхин все время порывался что‑то сказать Ждановой, но она не реагировала, просидев три часа неподвижно, как изваяние.
Закончился просмотр. В зале тишина. В будке киномеханика кто‑то кашлянул. Жданова встала с кресла:
— Обсуждайте без меня.
— Да — да, конечно! — услужливо согласился Марьяхин.
Я понял, что это конец. Жданова скрылась за дверью.
— Нет, Стелла Ивановна! — бросился я вдогонку. — Я прошу вас остаться!
— Зачем? — удивилась она.
— Я… просто я хочу, чтобы вы присутствовали на обсуждении. Тут непростая ситуация.
Жданова взглянула на часы:
— Ну что ж, я останусь. Но это не имеет смысла. Вы убедитесь в этом сами.
В присутствии столь высокого цензурного чина, каким являлась Жданова, редакторы объединения внутренне подтянулись и стали походить на солдат почетного караула.
— Это большое разочарование. Для всех нас. Роман Бориса Львовича увлек нас. Мы поверили Нахапетову. Но фильм не получился. Бывает, конечно, но очень обидно.
— Знаете, когда фильм не складывается, сначала пытаешься его спасти, пробуешь и так и по — другому, но потом руки опускаются. И ты сдаешься. Это большая неудача объединения, и нам… нам стыдно, Стелла Ивановна, что мы не оправдали ваше доверие.
— Мы тут деликатничаем. А ведь это безобразие. Режиссер пренебрег нашими замечаниями. Да что «нашими»! Он и самого автора откинул в сторону. Вот сидит Борис Львович, он не даст соврать.
— У нас тут было соображение — закончить фильм на мажорной ноте. Выступил на конференции лесников. И все.
Убрать этот трагизм. В фильме вообще нет положительных характеров. Явный перекос. Ну да, ну да, сам Полушкин. Так ведь и того убивают!
— Фильм совершенно не трогает. Читая роман, я плакала, а здесь от начала до конца ни капельки. Сделан равнодушно, без души. Правда?
Все в один голос подтвердили это.
Жданова внимательно посмотрела на меня:
— Хотите что‑то сказать?
— Что говорить! — сказал я. — Фильм так дружно похоронили. Я не понимаю такой реакции и не считаю фильм неудачей. Это моя лучшая картина.
Марьяхин все это время вглядывался в невозмутимое, «покерное» лицо Ждановой, стараясь вычислить меру наказания, которая его ждет. Он знал: разозлится начальница — полетят головы.
— Может быть, вы, Стелла Ивановна, — робко вставил Марьяхин. — Может, вы добавите что‑нибудь к сказанному?
Стелла Ивановна обвела сидевших тяжелым взглядом:
— Пожалуй…
Я замер.
Жданова посмотрела на меня:
— Во — первых, я должна не согласиться с режиссером. Что значит «похоронили»? Никаких похорон здесь нет. Мы только высказываем свое мнение.
— Просто мы разочарованы, — подхватила редактор, та, что плакала над романом. — Мы же люди. Мы не машины, не роботы…
— Во — вторых, — перебила ее Жданова, — я не согласна и с моими коллегами…
Лица присутствующих напряглись.
— Фильм, который сделал Нахапетов, получился, и не просто получился, а получился хо — ро — шо!
Полный паралич студийного руководства. Удар под дых.
— Хороший фильм вы сделали, — продолжала Жданова. — Поздравляю. У меня нет никаких сомнений, что «Не стреляйте в белых лебедей» станет событием на телевидении. Спасибо вам всем.
Жданова поднялась, подошла ко мне и протянула руку:
— Поздравляю. Единственная просьба…
— Да, Стелла Ивановна?
— Нельзя ли в конце еще раз дать название фильма?
— Конечно!
Что произошло дальше, не поддается описанию. Это достойно пера великого Гоголя. Всеобщее ликование, поворот на 180 градусов.
Первым подбежал Марьяхин:
— Поздравляю! От души. У вас есть еще какой‑нибудь сценарий? Приносите…
— А вы, Родион, и правда подумали, что нам не нра… Мне лично фильм очень понравился.
— Дайте я вас обниму, дорогой, прекрасный мой режиссер.
— Поздравляю. Знаете, обидно, что вот говоришь искренно, а тебя неправильно понимают. Я сказала, что не плакала. Да, но я была… как бы это сказать, я была в шоке — от начала до конца. Непередаваемое, глубокое впечатление…