Майкл может знать, но Майкл меньше всех на свете стал бы изводить Мэдлин, скорее наоборот. Он выкрал ради нее дневник без всяких оговорок, не говоря уже о его нежелании пятнать ее безукоризненную репутацию. Рука Люка, лежавшая с властным видом на ее животе, невольно разжалась, притянув ее ближе инстинктивным жестом защиты.
— У графа явно нет желания дожить до преклонного возраста. Мне надоели его выходки.
— Он не заслуживает того, чтобы из-за него вставали ни свет ни заря. — Она дотронулась до его руки, погладила ее, а потом сплела свои пальцы с его пальцами. — Но ваше благородство трогательно.
Его благородство в данном случае показалось ему сомнительным, но разозлился ли он при мысли о том, что Фитч продолжает терзать ее? Да, конечно.
— Злобные наклонности Фитча следует исправить, и это удовольствие я беру на себя.
— И не пытайтесь, прошу вас. — Мэдлин повернулась в его объятиях, маленькая и теплая; судя по голосу, она почти засыпала, потому что он долго не давал ей спать. — Я рассказала вам просто потому, что не могу рассказать больше никому, и потому, что это меня огорчает.
Тем больше причин уничтожить человека, доставившего ей столько огорчений.
— Не думайте больше об этом — о нем, — сказал он, целуя маленькую изящную впадинку у нее за ухом. — Он покончил со своими мерзкими шуточками. Даю вам слово.
— Хм…
Вряд ли это можно было счесть ответом; она погрузилась в сон так быстро, что Люк усомнился, спала ли она вообще предыдущую ночь. Лунный свет золотил ее волосы бледным блеском, и Люк обнял ее нежно, совсем иначе, чем обнимал в мгновения их взрывной страсти.
Если бы только он мог стереть из памяти прошлое…
Но он не мог. Нет. Даже попытка была бы эмоциональным самоубийством, а он покончил с мыслью принести себя в жертву на алтарь ужасных воспоминаний. Горький опыт существует — до некоторой степени всякий человек должен с ним иметь дело, потому что жизнь по определению включает в себя утраты и измены, — и то, что он обрел этот горький опыт, сделало его прагматиком, а не мечтателем.
Мария доверилась ему с той же милой щедростью. Она носила его дитя, и он женился на ней, а потом она умерла…
Возможное повторение прошлого приводило его в ужас.
В Испании холодной весенней ночью он научился не предаваться мечтам.
«Итак, — заметил он себе, лежа в темноте, потому что свечи начали гаснуть, — я, возможно, не способен предложить любовь, став на колени, но могу защитить Мэдлин от махинаций ее теперешней Немезиды».
Какой бы волшебной ни была прошедшая ночь, при свете дня их расставание приобрело характер ясной реальности.
Они позавтракали в той же маленькой интимной столовой, завтрак был обычный и состоял из кофе, лепешек с изюмом, деревенской ветчины и яиц пашот, но все это казалось необычным потому, что напротив нее сидел с небрежным видом Люк в белой рубашке с пышными рукавами, не застегнутой у горла, его улыбка была как ртуть, когда он поднимал взгляд и замечал, что она смотрит на него поверх своей чашки. Разговор шел самый общий, они старательно избегали строить планы на будущее, и ему удалось с тревожащей легкостью превратиться из пылкого любовника в любезного знакомого.
Ей было не так легко отмахнуться от их близости, от интимностей, которые имели место между ними, от возможности того, что она зачала от него ребенка.
На самом деле она задавалась вопросом — было ли это просто для него, потому что он оставался спокоен, когда они садились в карету, и не разговаривал с ней, пока они не подъехали к ее дверям. Утро было в разгаре.
Она не сомневалась, что соседи заметили их появление.
— Благодарю вас, — сказала она просто и искренне, когда он помог ей выйти из экипажа. — Вы обременили себя множеством хлопот.
Солнечный свет подсвечивал его волосы и подчеркивал точеные черты лица.
— Это я благодарю вас, — тихо сказал он, за то, что вы оказались в высшей степени достойны их.
— Я думаю, что если раньше все сомневались в том, что мы с вами любовники, то теперь это уже не гипотеза, поскольку вы привезли меня утром домой, одетую в вечернее платье.
Мэдлин смирилась настолько, что ей даже удалось улыбнуться.
Руки его выпустили ее талию, и он грустно улыбнулся.
— Кажется, все было спланировано достаточно тщательно, чтобы я мог проснуться утром, держа вас в своих объятиях. Общество не следит за каждым шагом мужчины с такой страстной сосредоточенностью. Но все равно наша связь уже ни у кого не вызовет сомнений. Вы возражаете?