Я словно своими глазами видела то, что рассказывала мама, и чувствовала то же самое. Следующим утром приехал высокопоставленный военачальник маньчжуров. На нем было надето красное платье, а к талии был привязан меч. Его сопровождала большеногая маньчжурка. Ее волосы были собраны в пучок, а на виске висел цветок. Они были ищейками маньчжурского князя. Они забрали маму у солдат и отвезли ее в ту усадьбу, где она находилась прошлой ночью вместе со своей свекровью, наложницами и другими женщинами, разделенными со своими семьями.
— Четыре дня шел дождь и продолжались убийства, — вспоминала мама, — но затем выглянуло солнце. Оно чуть не сожгло город. Вонь разлагающихся трупов была невыносимой, но, взглянув вверх, мы видели вечное синее небо. Я ждала, когда меня осмотрят. Все женщины вокруг меня плакали. Почему мы себя не убили? Потому что у нас не было ни веревок, ни ножей, ни высокой скалы, чтобы спрыгнуть с нее. Наконец меня привели к той маньчжурке. Она осмотрела мои волосы, руки, ладони и пальцы. Через одежду она ощупала мои груди и потыкала в набухший живот. Затем она подняла юбку и посмотрела на мои «золотые лилии», которые говорили о моем статусе. «Я вижу, в чем твой главный талант, — презрительно бросила она. — Ты пригодна». Как женщина может поступать так с другой женщиной? Меня опять увели и оставили в комнате в одиночестве.
Мама подумала, что теперь она может совершить самоубийство, но она не нашла ничего, чем можно было бы перерезать себе горло. Она находилась на первом этаже и потому не могла выброситься из окна. Ей негде было искать веревку, но у нее было ее платье. Она села, оторвала подол, сделала несколько полос и связала их вместе.
— Наконец я была готова. Но мне нужно было сделать кое-что еще. Я нашла рядом с жаровней кусок угля, подняла его, попробовала на стене, как он пишет, и начала сочинять.
Когда мама произнесла первую строку своего стихотворения, у меня болезненно сжалось сердце.
Бабушка говорила мне, что мама писала прекрасные стихи. Но я не знала, что она была знаменитой поэтессой — той самой, которая оставила на стене это трагическое стихотворение. Я с изумлением смотрела на мать. Это стихотворение сделало ее бессмертной, как Сяоцин, Тан Сяньцзу и других великих поэтов. Неудивительно, что отец разрешил маме взять мою поминальную дощечку. Она была великой женщиной, и для меня было бы большой удачей и честью, если бы она поставила на ней точку. Так много ошибок, так много заблуждений.
— Когда я писала эти слова, я не знала, что останусь жива и что другие беженцы, среди которых было много мужчин, найдут мои стихи, запишут их, опубликуют и сделают их известными всей стране, — рассказывала мама. — Я никогда не хотела быть известной и боялась, что меня обвинят в том, что я гонюсь за славой. Ах, Пион, когда ты цитировала это стихотворение в зале Цветущего Лотоса, я чуть не задохнулась. Ты была единственной веной, по которой текла моя кровь, единственным ребенком, и я решила, что ты все знаешь, потому что ты и я, мать и дочь, так тесно связаны друг с другом. Я думала, ты стыдишься меня.
— Я бы никогда не стала читать это стихотворение, если бы знала. Я бы никогда не причинила тебе боль.
— Но я была так напугана, что заперла тебя в комнате. С тех пор я все время раскаиваюсь в этом.
Я не могла не винить моего отца и дедушку в том, что случилось в Янчжоу. Они же мужчины. Им следовало спасать своих женщин.
— Как ты могла вернуться к папе? Ведь он заставил тебя пожертвовать собой. А потом дедушка заставил бабушку спасти себя и сына.
Мама нахмурилась:
— Я к нему не возвращалась. Он сам пришел за мной.
Я жила ради него, и так я стала твоей матерью. Закончив писать стихотворение, я обернула самодельную веревку вокруг балки, завязала ее вокруг шеи, но тут в комнату вошла маньчжурка. Она разозлилась и больно ударила меня, но это не заставило меня отказаться от моего плана. Если не сейчас, то такая возможность представится мне в дальнейшем. Раз они собираются держать меня для какого-то маньчжурского князя, то им нужно одевать меня, кормить, давать кров. Я всегда смогу найти оружие, чтобы совершить самоубийство.