Слуги вышли из комнаты. Я встала на колени перед куклой, потрогала шелк и золотые листья на ее головном уборе. Казалось бы, настал счастливый миг, но я не была счастлива. Я была так близка к тому, чтобы вернуться на предначертанный мне путь, но эта церемония не будет иметь никакого смысла.
Теперь я все знаю, — произнесла мама, — и очень сожалею. Прости меня за то, что я отдалась своему горю и не поставила точку на твоей табличке. Прости за то, что позволила Шао унести ее. Прости, что никогда не спрашивала о ней твоего отца. Я думала, он забрал ее с собой.
— Он ее не взял…
— Он мне ничего не сказал, а я его не спрашивала. Ты скрыла от меня это даже после смерти. Я узнала о том, что произошло, только когда оказалась на Наблюдательной террасе. Почему же ты мне ничего не сказала?
— Я не знала, как это сделать. Ты была такой растерянной. К тому же это ведь Шао…
— Не сердись на нее, — сказала мама, махнув рукой, словно она считала эту идею глупой. — Мы с твоим отцом считали себя виновными в твоей смерти и потому забыли о своих обязанностях. Отец обвинял себя в том, что тебя посетило любовное томление, ставшее причиной твоей смерти. Если бы он не говорил так часто о Сяоцин и Линян, то не внушил бы тебе мыслей о любви… Если бы он не настаивал на том, чтобы ты читала, думала, писала…
— Но благодаря этому я стала тем, кто я есть! — воскликнула я.
— Точно, — подтвердила бабушка.
— Помолчите, — не очень вежливо сказала мама. — Вы и так принесли ей немало огорчений и страданий.
Бабушка поджала губы, посмотрела в сторону и сказала:
— Мне очень жаль. Я не знала…
Мама прикоснулась к рукаву свекрови, чтобы заставить ее замолчать.
— Пион, — продолжила мама, — если бы ты всегда слушалась меня, вряд ли бы я так гордилась тобой сегодня. Все матери боятся за своих дочерей, но я просто сходила с ума от страха. Я все время представляла разные напасти. Но что в нашей жизни самое худшее? То, что случилось со мной в Янчжоу? Нет. Самое худшее — потерять себя. Посмотри, как много ты сделала за прошедшие годы. Ты расцвела благодаря твоей любви к У Женю. Я написала на стене стихотворение, наполненное страхом и печалью. Сделав это, я закрылась от всего того, что делало меня счастливой. Твоя бабушка, я сама и многие другие женщины хотели, чтобы нас услышали. Мы вышли в большой мир и почти добились своего. Но когда меня действительно услышали, — после того как я написала на стене стихотворение, — мне захотелось умереть. Но ты непохожа на меня. После смерти ты превратилась в достойную восхищения женщину. И твой комментарий…
Я невольно отпрянула от нее. Мама сожгла мои книги. Она ненавидела «Пионовую беседку» за то, что я так увлечена ею.
— Ты мне многое не рассказывала, Пион, — грустно вздохнула мама. — Столько времени потеряно…
Это правда. И мы никогда не сможем вернуть его обратно. Я моргнула, чтобы спрятать слезы сожаления. Мама взяла меня за руку и нежно погладила, желая утешить.
— Еще когда я была жива, я услышала о комментарии Жэня к «Пионовой беседке», — сказала она. — Когда я его прочитала, мне показалось, что я услышала твой голос. Я думала, что такого не может быть, и убедила себя в том, что всему виной материнское горе. И только когда я встретила на Наблюдательной террасе твою бабушку, я узнала правду. Всю правду. Конечно, я тоже ей кое-что рассказала…
— Ну же, — подбодрила ее бабушка. — Расскажи ей, зачем на самом деле мы пришли сюда.
Мама сделала глубокий вдох.
— Ты должна закончить комментарий, — сказала она. — Он не должен быть похож на стихотворение, нацарапанное на стене отчаявшейся женщиной. Твой отец и я, бабушка, другие родственники — те, кто живет на земле, и все поколения предков, которые наблюдают за тобой, — будут тобой гордиться.
Я задумалась о словах моей матери. Бабушка хотела, чтобы ее муж услышал и оценил ее, но добилась лишь того, что ее стали превозносить за мученический поступок, которого она не совершала. Мама хотела, чтобы ее услышали, но потеряла себя. Я хотела, чтобы меня услышал всего один мужчина. Жэнь просил меня об этом в павильоне Любования Луной. Он хотел этого. Он дал мне такую возможность, несмотря на то что целый мир, общество и даже мои родители предпочли бы, чтобы я молчала.
— Но как я могу опять начать работать, после того, что случилось…
— Я была очень близка к смерти, когда писала стихотворение; ты умирала, когда писала комментарий, — заметила мама. — Раны на моем теле дошли до костей, в него проникли многие мужчины, и я излила свое горе в словах, которые оставила на стене. Я видела, как ты таяла у меня на глазах, потому что слова истощали твою ци. Я долго думала, что, возможно, от нас ждут этой жертвы. Но я наблюдала за тобой несколько последних лет, когда ты была с И, и поняла, что, пожалуй, писательское мастерство не всегда требует таких страданий. Скорее, это дар переживать эмоции и выражать их посредством кисти, туши и бумаги. Я писала потому, что меня обуревало горе, страх и ненависть. Ты писала потому, что испытывала желание, радость и любовь. Мы обе заплатили высокую цену за то, что выражали свои мысли, раскрывали сердца и пытались создавать новое. Но оно того стоило, не так ли, доченька?