- Приказ командира: танки пропускать, пехоту гасить, передай дальше! - пронеслось шепотом по рядам солдат.
В воздухе повис тяжелый металлический лязг, от которого сводило живот и ломило зубы. Володю стошнило. Танк неумолимо приближался, еще немного, и он раздавит его, втопчет в рыжую пыль.
- Сейчас над головой пройдет, - прошептал Жора. - Ты, главное: пригнись и не высовывайся. Не бойся! Он тебя не тронет!
Володя хотел ответить, но сухой ком сдавил горло, и он лишь молча кивнул. Танк добрался до окопа, гусеницы чуть помедлили, словно раздумывая: давить или не давить. Володя вжался в дно окопа, свет померк. Темнота, сердце почти остановилось, поднявшись к горлу, удар, еще удар, горячий пот по спине. Вот она, его могила! Накрыло, как муху в банке. И ничего больше не будет: ни рассветов, ни закатов, только темнота и лязг над головой. И вдруг сверху ударил солнечный свет. Лязг переместился назад.
- Ну, понеслась душа в рай! – заорал Жора.
Сзади тяжело ухнула противотанковая пушка ЗиС. Грохнули советские винтовки, в ответ зачастили немецкие винтовки и автоматы.
- Ты как, студент? - прокричал Егорыч в ухо Володе. - Портки-то хоть сухие?
- Да.
- Это хорошо! Многие по-первому разу сразу в штаны напускают.
Какой-то рыжий парень высунулся из окопа, крикнул:
- Прикройте, мужики!
Он упал на землю, пополз навстречу немецкой бронированной самоходке, подпустил поближе, и, вскочив на ноги, швырнул гранату. Машина взорвалась, рыжий пополз обратно. И когда оставалась пару шагов, чуть приподнялся, чтобы спрыгнуть в окоп. Володя протянул ему руку, хотел помочь и вдруг увидел, как рыжий вздрогнул и дернулся. Голубые глаза его остекленели. Парень так и замер с протянутой к Володе рукой. Леонидов высунулся из окопа, рядом просвистела пуля.
«Если слышишь свист, значит, она не твоя», - всплыли в памяти слова Егорыча.
Володя стащил рыжего в окоп. Худенький легкий парень вдруг стал грузным, тяжело привалившись к земляной стене. Леонидов никогда не видел мертвых. Его поразил этот остекленевший взгляд – рыжий и после смерти продолжал смотреть на него. Он походил на большую куклу, которой вдруг заменили живого подвижного парня. Володя не мог осознать эту странную метаморфозу, эту мертвую кукольность, которая вдруг сковала еще недавно живое тело.
- Отматерился, браток! – Егорыч прикрыл глаза рыжего.
Сверху раздался тяжелый гул самолетов. Громыхнула бомба, и противотанковая пушка захлебнулась и замолчала.
- Юнкерсы, етить твою недолгу! – закричал Федька.
- Где наша авиация? – закричал Жора. - Они же обещали авиацию!
- Там же, где и танки! – крикнул лейтенант, спрыгивая в окоп, - на подходе!
Лейтенант ошибся. Ни танки, ни авиация не пришли на подмогу. Немцы превосходили их по численности. Танки зашли с флангов. Замолчали уничтоженные ЗиСы. Немецкая пехота под прикрытием танков добралась до окопов. Густой дым превратил день в ночь. Сначала погиб Жора Саркисян. Он выскочил из окопа, выстрелил почти в упор в здоровенного фрица, но, падая, немец скосил его автоматной очередью. Невысокий, но ловкий Егорыч вогнал в немца штык. Другой немец навалился сзади, Егорыч выхватил из-за пояса остро заточенную саперную лопатку, ткнул назад, немецкий солдат, захлебнувшись, скорчился на земле. Но рядом с Егорычем разорвалась граната. Его подняло в воздух, швырнуло на дно окопа. Обезумевший от ужаса Володя подскочил к нему, и его едва не вывернуло наизнанку: у Егорыча не было ног, от них осталось окровавленное месиво.
Володя даже не успел попрощаться с погибшим другом. На него набросился немец.
Володя ткнул штыком в мягкое, в горле взбух тугой ком. Немец охнул и осел, обхватив Леонидова за колени. И вдруг спину охватило холодом, по шее поползли мурашки. Еще не повернувшись, Володя уже знал, что сзади стоит враг. Он не слышал звука затвора, не мог услышать, но где-то там далеко, через много весен и зим, в поднебесье, испуганно всхрапнул конь. Леонидов повернулся – на него уставилось, ощерясь, черное дуло винтовки «Маузер».
Сердце метнулось испуганной птицей.
...Я теперь скупее стал в желаньях...
Голубые, с белесыми ресницами глаза немца смотрят сквозь Володю из-под соломенной челки, словно его уже нет.
...Жизнь моя, иль ты приснилась мне?...
Палец немца давит на спусковой крючок.
...Словно я весенней гулкой ранью...
Окоп вздыбился огромным черным обрывом, и по краю заскользил, срываясь и плача, конь. Время замерло, время охнуло, время вскрикнуло и захлебнулось на самой высокой ноте. От дула винтовки отделилась пуля, и медленно, с ленцой двинулась к Володе.