Володя задумчиво посмотрел в окно. Остаться здесь до вечера, чтобы спокойно поработать? А там, глядишь, и с Верой разговаривать не нужно будет. Она уже на работу уйдет. Совесть тонкой иголочкой кольнула в сердце.
«Нет, нельзя, - вздохнул Володя, - не по-людски получается. Она меня там с обедом ждет».
В школе было тихо. Лишь на первом этаже мерно шлепала по полу тряпка уборщицы. Володя вышел из класса, прошел мимо пустой учительской, подошел к лестнице, чтобы спуститься на первый этаж, и вдруг заметил мужчину в другом конце коридора. Мужчина стоял у окна спиной к Володе. На нем была потертая гимнастерка, запыленные солдатские сапоги.
- Вы кого-то ищете? – Володя остановился, держась за перила.
Мужчина молчал.
«Контуженный, наверное, не слышит», - Леонидов пересек коридор, остановился за спиной мужчины, кашлянул и протянул руку, намереваясь дотронуться до плеча. И в этот момент мужчина повернулся. Володя вскрикнул, выронил портфель, попятился и едва не упал. Перед ним стоял Жора Саркисян. Лицо его было бледным, а на гимнастерке запеклась кровь.
- В верности погибель! – шепнул Жора и шагнул сквозь стекло.
Володя сжал виски. Сдернул очки, яростно протер их.
«Нужно выспаться! Хотя бы одну ночь не видеть странных снов, после которых встаешь разбитый и усталый - думал он, продолжая натирать чистое стекло, и тогда ты не увидишь снов наяву и погибших товарищей».
Володя вышел на улицу. Здесь царило радостное весеннее оживление. Все скамейки на бульваре оказались заняты. Мимо спешили радостные весенние девушки в легких туфельках и светлых плащах. В первые послевоенные годы на улицах было много мужчин в гимнастерках и женщин в перешитых из шинелей пальто. Этой весной военные цвета поблекли вместе с кошмарами войны, затаились в шкафах и чуланах, уступив место белому и кремовому, не покрытому пеплом войны.
Возле румяной мороженщицы столпились прохожие. Володя тоже купил порцию. Сливочный брикетик между двумя вафлями немедленно начал таять, и Володя, торопливо облизывал его со всех сторон, глотая сладкую кашицу. Призрак убитого друга начал таять вместе с мороженым.
- Газировка! Сладкая газировка! – весело выкрикивала крупная лоточница в кружевном переднике и белой шапочке.
Ее крик заглушила гармонь. Возле лоточницы пристроился безногий инвалид на деревянной тележке. Перед ним лежала потертая кепка с медяками, стояла бутылка водки. Он лихо растянул меха, заиграл популярную песенку:
- У самовара я и моя Маша, - хрипло затянул инвалид, - подходим товарищи-граждане! Пособим фронтовику! Эй, братишка, дай папироску! Курить охота, аж мочи нет! А ты, шляпа, подкинь на поправку здоровья! Я ж за тебя на фронте кровь проливал!
Голос инвалида показался Володе знакомым. И он сразу понял, кому этот голос принадлежит. Понял, но еще не поверил. Он выбросил остатки мороженного в урну, медленно подошел к безногому, присел на корточки. Сомнений быть не могло: перед ним сидел Егорыч.
- Егорыч! – выдохнул Володя, - Егорыч, жив, курилка! Елки-моталки!
Инвалид испуганно посмотрел на него. Гармонь жалобно всхлипнула и замолчала.
- Это же я, Володька Леонидов, студент! Ты что, не признал меня, Егорыч?
Егорыч схватил бутылку, свинтил пробку, глотнул водки, закашлялся, утерся рукавом и шепотом сказал:
- Не трожь меня! Я ж ни в чем не виноватый! Нет на мне смерти твоей!
- Да ты что, Егорыч? – засмеялся Володя, - я живой! А тебя мертвым считал!
- Не живой ты, Володька, - тихо сказал Егорыч, в глазах блеснули слезы. Егорыч всхлипнул, глотнул еще водки и сипло сказал:
- Мы с тобой вместе в госпитале лежали после того боя. При мне тебя хоронили. Я тогда еле до могилы дополз, ноги-то мне отхватили по самое не балуй. Проводил я тебя, Володька, помянул по-людски, чтобы земля пухом.
Володя медленно встал, глядя сверху на Егорыча. В коленях появилась слабость. Он взглянул под ноги: земля разверзлась жадным зевом пропасти. Володя стоял на краю обрыва. Пласт земли начал съезжать вниз, Леонидов упал на спину, перевернулся, ухватился за край. Егорыч плакал, глядя на него.