А стражницы просто безмолвно ждали, когда советник президента закончит, страшась того, что будет потом. Ужас перед тем, как на всё это отреагируют их родители, сковал девочек не хуже самых прочных кандалов. И сейчас в глазах каждой читалось кроме страха перед будущим ещё одно – невыносимая боль от того, что всё, чем они дорожили, все их строго выверенные жизни, секреты – всё это рушилось, погребая под обломками надежду на лучшее. Как было объяснить родным, что ложь, сокрытие своих двойных жизней были необходимы? Как было сказать им, что несмотря на эту необходимость, каждая из них мучилась угрызениями совести с самого момента обретения магического дара – мучилась из-за того, что не могла – не имела права – поведать об этом никому, даже самым близким людям на Земле?
Никак.
И поэтому каждое слово Барретта было подобно удару хлыста, рассекающему плоть до костей, а сам Эдгар, казалось, принял на себя роль безжалостного и сурового палача. Впрочем, так оно, наверное, и было, ведь он подвёл черту под прежней жизнью стражниц столь же стремительно и неумолимо, как и настоящий палач пресекает жизнь преступника. И самое страшное в нём для стражниц было даже не то, что он им не сочувствовал. Самое страшное было то, что он попросту оставался безразличен, словно бездушная машина. Эта его монотонность, почти безэмоциональная речь, взгляд, который, казалось, смотрит сквозь тебя… Всё это действовало на девочек угнетающе и даже заставляло их смириться с собственной безпомощностью. А когда Барретт, наконец, закончил, ни одна из них не решилась сказать что-либо, не решилась нарушить тишину и лишь молча, со слезами на глазах и невыразимой болью в душе смотрела на своих родных, холодея от страха.
А родные…
Как они могли на такое отреагировать? Обидой? Возможно, ведь только что выяснилось, что их дочери утаивали нечто настолько важное долгие годы и при этом не раз подвергали себя опасности. Разочарованием? Тоже возможно. Ведь они никогда не учили дочерей лгать, утаивать. Даже напротив. И вдруг оказалось, что дочери сознательно пошли на этот шаг – на сокрытие и ложь…
Могли ли родители понять их? Да. Могли. И понимали.
Понимали, что иначе было нельзя – Барретт и Ян Лин подробно всё объяснили. Понимали, что на месте своих детей поступили бы так же.
Они их не винили.
Они в них не разочаровались.
Потому, что они их понимали.
Но самое главное – они их любили. Всё остальное было не важно. Пусть даже с этим было трудно примириться, осознать. Важно было лишь то, что их дети, наконец, пусть и не сами, а с чужой помощью, смогли сбросить с себя этот тяжёлый груз недосказанности, поделиться им с теми, кто в этом мире были для них самыми близкими людьми. И это дорогого стоило…
Барретт сидел за столом, сцепив руки в замок. Он просто наблюдал. И ждал. Ждал, как теперь поведут себя родители стражниц. Ему не особо хотелось рассказывать им всю правду, заставлять стражниц, этих пятерых бойких и нахальных девчонок, которым он, в общем-то, даже симпатизировал, проходить через всё это. Но Макс Линдон попросту не оставил ему выбора. Вернее выбор был – солгать, или рассказать правду. Барретт лгал всю свою сознательную жизнь. Лгал, когда был во «Вратах разума». Лгал и после, работая со Скиннером. Лгал и теперь, будучи советником президента. Лгал по разным поводам и лгал, оберегая свой главный секрет – что он не такой, как все. Ложь прочно вошла в его жизнь, облепив её как мухи – компостную кучу. Эдгар как будто физически ощущал всю эту мерзость на себе и вокруг как нечто, что забралось в самую его душу, медленно разъедая её, мешая свободно дышать… И чтобы хоть ненадолго избавиться от этого неприятного чувства, он решил рассказать родителям стражниц правду.
Да. Это было эгоистично. Но уж таков мир, пропитанный махровым материализмом, породившим общество потребления, главный элемент которого – самодовольный эгоист, стремящийся заполучить все блага и удовольствия.
К счастью, не все такие.
А родные и близкие стражниц… Кто-то сидел, закрыв лицо руками, кто-то стоял у стены, опершись на неё рукой, кто-то просто закрыл глаза, а кто-то напротив – пронзительным взглядом смотрел в глаза дочери.
Все ждали, когда кто-нибудь возьмёт на себя смелость нарушить молчание. Даже Калеб и Джулиан, которых Линдон привёл сюда с семьями стражниц, не решались, да в общем-то и не могли ничего сказать. Но, наконец, один человек всё-таки не выдержал. В силу своего возраста.
- Вот я всегда как чувствовал, что ты, Ирма, самая настоящая ведьма, – сказал Крис, подходя к сестре и заглядывая ей в глаза. – Но я и не думал, что всё будет настолько…круто! – и мальчуган улыбнулся.
- Ты… не сердишься на меня? – удивлённо спросила девушка, часто заморгав.
- Неа, – качнул тот головой. – Кто бы мог подумать, что моя сестра – настоящая волшебница! Это же здорово!
- Ну, спасибо, братец! – Ирма от радости прямо таки сгребла в охапку брата, чуть-чуть приподняв.
- Эй! Эй! Только без рук! – задорно завопил мальчик и тотчас был водружён на стул.
- Что ж, Крис, ты прав, – согласился его отец.
- В том, что «только без рук»? – весело переспросил мальчик.
- Н…нет, – от неожиданности полисмен Лэр несколько растерялся.
- Ты прав в том, что нет смысла обижаться, дуться, расстраиваться, – поддержал Тома мистер Кук. – Девочки, вы – наши дети и мы вас любим. Ничто этого не изменит. Кроме того, мы понимаем, почему вам пришлось так поступить. Верно я говорю? – спросил он, обращаясь ко всем.
- Верно, – кивнула миссис Хейл. – Я бы точно не поверила, если бы Корнелия решила сама рассказать мне всё, что я услышала здесь…
- Что верно, то верно, – согласился мистер Лин. – Никто из нас, вероятно, не поверил бы в подобный рассказ, хоть он и был бы правдивым.
- А всё этот извечный скептицизм и слепая вера в то, что чудес не существует, – молвил Питер. – После всего, что произошло сегодня, я прямо таки физически ощущаю, как обломки моего сломанного мировоззрения погребают меня под собой.
- Кстати о погребении, – заговорил Барретт. – Я рад, что вы здесь со всем, вроде-бы, разобрались, и эта история окончилась хорошо… Но наша главная проблема сейчас висит на орбите Земли и методично уничтожает человечество. Поэтому, если вы не возражаете, я вас покину, чтобы хоть как-то помочь в решении этой проблемы, – он встал и размеренным шагом хозяина покинул кают-компанию, оставив стражниц и их родных один на один с открывшейся истиной.
Вновь воцарилось молчание.
Казалось, только сейчас все эти люди, никогда в жизни не сталкивавшиеся с чем-то необыкновенным, сверхъестественным, невозможным и крайне важным для всех людей, начали осознавать истинный масштаб ужасной трагедии, невольными свидетелями которой им довелось стать. Пожалуй, это не случилось раньше лишь потому, что известие о главном секрете стражниц стало для их родителей откровением, на какое-то время затмившим всё. Но теперь, после того, как первое впечатление и волнение начали постепенно утихать, хладное дыхание рока вновь вступило в свои права, сковывая сердца людей страхом и ужасом.
- Нет! Ну вот ведь нехороший человек! Опять всё испортил!- возмутилась Ирма, кидая в сторону выхода испепеляющий взгляд.
- Но он прав, – покачал головой её отец. – Наши семейные передряги – ничто в сравнении с тем, что сейчас переживает человечество.
- Девочки… Вы… Вы можете что-нибудь сделать? Вилл? – Сьюзан, молчавшая всё это время, посмотрела на свою дочь взглядом полным надежды…и любви. И прочитав эту любовь во взгляде матери, девушка обрадовалась так, как наверное не радовалась ещё никогда в жизни – до этого момента она всё ещё боялась, что всё происходящее, понимание, с которым к секрету стражниц отнеслись родители – иллюзия, что всё это не настоящее. Умом она понимала, что это не так, но чувства… С ними всё было сложнее. И вот оказалось, что не нужно было никаких слов. Всего лишь взгляд и искренняя материнская любовь смогли изгнать страх и тревогу из сердца юной девушки…
- Мам…, – Вилл улыбнулась, но вспомнив, о чём говорила Сьюзан, не смогла удержать в душе эту радость. – Я не знаю. Мы уже пробовали, и ничего тогда не получилось.
- Да. От нашей магии в космическом сражении нет никакого толку, – сказала Тарани, опустив голову.