Возможно я бы даже не обратила своё внимание на воркующих голубков, если бы моих ушей не коснулся знакомый, ласкающий где-то внутри потаенный кусочек души, манящий шепот из далекого прошлого.
Замедляю шаг, надеясь проскользнуть за спиной бывшего тише ресторанной мыши, но отрезвляющий звук пощечины и последующие за этим события сводят мою жалкую попытку в четко сформировавшееся, протяжное «нет».
Протянув руку к обожженной от соприкосновения с женской ладонью щеке, Сушинский роняет неизвестно откуда взявшийся костыль, который пролетает прямо пред моим носом и с шумом приземляется на покрытый мраморной белой плиткой пол. От неожиданно прошмыгнувшей в непосредственной близости от меня тени хватаюсь за сердце, отпрянывая назад с протяжным криком.
Все присутствующие тут же оборачиваются.
Картина маслом. Вырывающаяся из тесного контакта с Лексом медсестра, Сушинский, охлаждающий холодной ладонью разгоряченную кожу на лице, другой — удерживающий костыль и девушку, и я, стоящая неподалеку с ошарашенным выражением лица, будто только сойдя с картины Эдварда Мунка «Крик».
Под пристальным взглядом коллег молодая ассистентка прогибается под нависшей рукой Сушинского и, поправив полы довольно оттягивающего халата, устремляется в сторону процедурной. Лекс, ожидаемо, теряет равновесие, и пока он вертится на одной ноге в поиске опоры, я закрываю рот, поднимаю костыль и протягиваю едва ходящему недоразумению.
— Настя…, — ошарашено наблюдая за мной, Лекс то и дело косится в сторону процедурной.
Едва киваю, бросая на ходу, что буду в кафе, и устремляюсь к лестнице, как вдруг слышу громкое:
— Понял. Буду через десять минут!
Спешно спускаюсь по ступенькам, будто за мной гонится таинственный зверь. Лишь достигнув первого этажа, грузно выдыхаю остатки переработанного воздуха. От переизбытка эмоций в животе начинает неприятно тянуть. Рука машинально касается эпицентра тянущей боли, и она, будто поддавшись теплому воздействую из вне, отступает, чтобы через десять секунд вернуться вновь. Вылезающие из потаенных уголков коры головного мозга мысли о семейной трагедии Коха разгоняют кровь внутри, вынуждая принять эмоциональное, мало похожее на взвешенное, решение. Отыскав глазами регистратуру, почти вприпрыжку устремляюсь туда, чтобы как можно скорее попасть на прием к женскому доктору. Но меня отфутболивают, сослав в отделение приемного покоя. Поэтому горестно втянув воздух, бреду в нужном направлении. Будто бы услышав мои молитвы, по пути сталкиваюсь с Глафирой Георгиевной, для всех заслуженным врачом России и Советского союза, а для меня — со знакомой, благодаря которой, так сказать, я выходила Сашку. Завидев синюшную меня, она любезно согласилась после обеда принять меня в своей холодной обители. Едва не запищав от радости, я обняла бережливую старушку и отправилась на встречу со своим прошлым, чтобы окончательно и бесповоротно поставить в нем жирную точку.
Взяв в руки чашечку полыхающего цитрусом и нотками бергамота напитка, откидываюсь на спинку стула и впервые без посредников сталкиваюсь в мыслях с результатами собственных действий.
Раньше мне казалось, что всё, что произошло двенадцать лет назад, вышло из меня днем позже вместе с кровавыми слезами. Но минувшие события напомнили о себе много позже, когда ни я, ни другие участники, этого не хотели.
Мы наивно полагали, что разорвали узел, потеряв связь друг другом, но жизнь ткнула нас всех носом в грязь, которую мы оставили подле себя. Купались в ней, заполнив до краев счастливыми воспоминаниям, словно кристально чистой водой из целебного источника, наслаждаясь изо дня в день тем, что сумели построить. Но что на самом деле случилось? Вчерашние школьники вошли в реальную жизнь, даже не понимая, что игры давно закончились. И потому крайне неграмотно и максимально плоско пытались сформировать что-то из отходов и палок. Буквально воссоздали внутри себя в качестве взрослого фундамента не цементную дамбу, которой не страшны никакие катаклизмы, а просто застелили её грязью, которая со временем превратилась в самый настоящий ил, затягивающий в свои вязкие объятия. И как показала жизнь, мы бы не выплыли из него в одиночку. Рано или поздно кто-то бы решил зайти глубже, устав топтаться на берегу чувств. Каждый из нас максимально развивался в областях, где они не нужны, и достиг при этом небывалых по меркам большинства высот.
Но как говорят психологи, счастье не придет, пока одна из сфер твоей жизни так и остаётся нереализованной. Но никто из троицы ни в какую не желал еще раз совершить заплыв туда, откуда однажды еле выплыл. Вот и застряли все в том временном отрезке, в котором было пусть и больно, зато понятно и более или менее безопасно.