Ведь у мозга есть удивительная способность забывать плохое, подливая в реальность в качестве топлива счастливые отметки из некогда произошедшего. Тот, кто осуждает свой опыт, отказывается принимать очевидный факт того, что в нем, помимо страха, жестокости, потери, было и своё очарование. Поэтому мы и держимся за призраков. Поэтому отказываемся внедрять новое. Потому что там, далеко, было не только ужасно, но и когда-то максимально хорошо.
Я не могу сказать, что меня не любили, хотя и Лекс не был образцовым парнем. Но он поступал так, как умел. И вычленял максимум приятного из имеющегося.
Любила ли я? Скорее я жила иллюзией чувств, грезя о великом «долго и счастливо», желательно с самым первым из тех, с кем находилась в отношениях.
Нас, женщин, словно легендой о Святом Граале с малых лет согревают мыслью о вечном счастье, чтобы потом выпнуть с пустыми чемоданами из жарких семейных объятий в равнодушную, враждебно-холодную реальность. И вместо того чтобы на пути разбившихся о ледяные глыбы девичьих грез вынуть из багажа припасенные с умом из детства самооценку, уверенность и любовь к себе, мы заполняем вакантное место тем несладким, что достается от нашего растерянного выбора. И оно прилипает к стенкам как мазут, который не отодрать. Не помогут ни психологи, ни суетологи/нумерологи/и все остальные -логи. Выцветшее, застиранное новым опытом пятно всегда будет напоминать о прошлом. Чем бы ни застилали, как бы ни прятали, ни убегали с новой сумкой наперевес.
И вот когда потрепанный чемодан до краев заполняется всем тем, от чего родные и некогда близкие хотели тебя защитить, одна из ручек отваливается. И ты, как это часто бывает, чинишь её самостоятельно, ну или отдаешь в ремонт знакомому знакомого, вместо того чтобы отсортировать багаж, убрав лишнее, и купить взамен отжившему новое.
Воспитанная танцами я смогла припасти в запасном кармане чемодана гордость, волю и желание двигаться дальше. Но другие бы на моём месте закрыли глаза, прилопатив какую-нибудь железяку вместо ручки на чемодан, и продолжили как прежде.. жить, признаваться в любви, и не думать.
В такой жизни есть своё очарование. Как же иначе? Постоянство как и чувство непрерывности связано с самоидентичностью человека.
Легко ли поменять дом? Место? Страну? Отказаться от привычного и «ровного» ради неизведанного? Так же легко как и нести старый, некогда любимый чемодан за собой. Вроде бы уже не нужен, но выкинуть почему-то жалко. Он хранит в себе не только воспоминания, но и нас самих. Тех, кем мы были и стали, пока набирали воз.
Кроме того, постоянство не требует энергетических затрат, поэтому так желанно для большинства из нас.
Но в неизменности жизни есть и непременно подлинное очарование. Как минимум негласное спокойствие, сопряженное с выбором, который время от времени возникает в голове, как максимум — душевное равновесие из-за принятия и узнавания.
Я знала Лекса из детства, поэтому невольно переняла часть его привычек, а он примерил часть моих на себя. Именно поэтому всем, кто видел нас вдвоем, казалось, что мы больше, чем целое. Неделимое. Нашу разрозненность заметил лишь Громов. И то только потому, что я стала объектом его потаенных желаний. Звучит странно, конечно, но насильно вставить человеку, привыкшему видеть всё через призму розовых очков, новые линзы, иначе бы попросту не получилось. Любой другой плюнул бы в сторону нашей воркующей парочки, развернулся и ушел сверкая пятками. Зачем обременять себя заботами в нагрузку с трудностями, когда идеалистичная картинка говорила за себя громче всяких слов?
Безмерная благодарность за скорость, вот что испытываю я сейчас к Громову, оглядываясь назад. Не возникни в сердце Макса сильная любовь, я бы еще долго закрывала глаза на тлеющий огонь, лелея в руках надежду об идеальной картинке семьи, и провела бы бесчисленное количество дней в иллюзорном мире.
— Ну, как ты? — звонкий непосредственный голос Лекса разрывает барабанные перепонки.
Взъерошенный, с помятым воротом рубашки, он с шумом отодвигает рядом стоящий стул и плюхается напротив, уделив должное внимание своей загипсованной ноге, которой удостаивается почетное место за соседним столиком.
— В порядке, а ты? — отвечаю, вопросительно уставившись на повреждение.
— Да, это так, пустяки— отмахивается Сушинский, отпивая принесенный услужливой молодой сотрудницей комбината, компот, — лучше расскажи про прогнозы врачей.
— Ты с гипсом, Лёша, какой же это пустяк? — еле сдержав в себе эмоциональный порыв, уже тише добавляю, — никаких гарантий.