Лючия весь день давала мне наставления, чтобы я точно запомнил. На всякий случай оставила письменные указания, ведь мы не знали точно, как подействует ритуал, как именно отреагирует мое сознание. Когда стемнело, и луна вошла в нужную позицию, пришла пора начинать.
- Готов?
- Разве можно? Сколько не готовься… Перед смертью не надышишься, так ведь говорят? Буквально, выходит.
- Ты… Не совсем умрешь. В этом отличие первородных. Они прокляты, но не убиты. Держи. – Она протянула мне пиалу с каким-то отваром. – Немного успокоит твои нервы, страх уйдет, и мы начнем.
- Ты так спокойна.
- Я приняла свою судьбу. Давно. Кроме того, если бы я волновалась из-за каждого ритуала, стала бы я той, кем являюсь? Да и ты… Ты был другим в юности. Когда все свершится, пусть твой огонь в душе вспыхнет вновь! – Она погладила меня по щеке и одарила теплым, будто сестринским, взглядом.
Мы были в подвале ее башни. Я сидел на коленях в широком кругу из неизвестных мне символов, каждый из которых переплетался с предыдущим, образуя единое кольцо. От принятого отвара мысли ускользали, страху больше не за что было зацепиться. Женщина, обрекшая меня на вечную жизнь, тем временем подносила жертву на алтаре. В одной ее руке была ритуальная игла, в другой – знакомый мне ворон, ее ручной страж и верный посыльный. Птица даже не трепыхалась, смиренно склонив голову. Или мне это только чудилось?
- Vale, amice, et cito ad nos redi! Tu et ego conexi, et super altare posui in nomine novae vitae aeternae. Esto igitur!
(Прим. авт., лат.: Прощай, мой милый друг! Мы с тобой связаны, и я возлагаю нас на алтарь во имя новой вечной жизни. Да будет так!)
То было прощание или заклинание, но произнесла она его с особой нежностью к своему верному другу. А после, пронзила его сердце иглой и положила на алтарь, бережно расправив крылья. На мгновение меня кольнула мысль, что может и меня ждет такой черед? Что я здесь жертва, а не будущий бессмертный. Но укрепиться в моем сознании она не успела, сменяясь уверенностью, что я стою на пороге нового завтра. Лючия быстро вытерла рукавом лицо, надеясь, что я не заметил. Она…плакала? Взяв себя в руки, решительно обернулась ко мне.
- Вот нож. Твоя очередь. Полоснешь одну ладонь, потом другую. Руки разведешь в стороны, капли должны упасть на этот символ, - не наклоняясь, указала носком туфли, - и на этот. Когда начну читать текст, что бы ты ни увидел, ничего не бойся. Впрочем, после отвара ты и не должен.
Я послушно выполнил так, как она сказала. До этого дня никогда не видел ничего подобного и уж тем более не принимал участия. Чего ожидать, мне было абсолютно не ведомо.
- Per virtutem quae data est mihi a domino inferis, maledicam tibi, Marcus Coppolo!
(Прим. авт., лат.: Силой, данною мне повелителем преисподней, я проклинаю тебя, Маркус Копполо!)
Едва моя кровь коснулась символов, а ведьма начала читать заклинание, весь круг, в котором я сидел, вспыхнул огнем. Свечи по периметру подвала погасли, оставляя единственным источником света лишь алтарь, да огонь вокруг меня. По стенам плясали страшные тени, будто все прислужники дьявола явились по мою душу и тянут ко мне свои скрюченные окровавленные руки. Дышать становилось тяжело. Руки не слушались меня, словно их удерживали невидимые цепи. А может, так и было? Я пытался что-то рассмотреть, ибо слух уже подводил меня. Голос ведьмы расслоился на тысячи, а собравшись воедино, походил на несвязный гул погребальных плакальщиц. На миг мне показалось, что капля моей крови, утонув в огне, устремилась обратно в руку, и теперь огонь распространялся у меня под кожей. Я не видел этого ясно, но было ощущение, будто горю заживо и не могу даже звука издать. Или я кричал? Сознание уже не улавливало. Как бы там ни было, Лючия даже не обернулась на мои страдания, погружаясь в свои собственные. В какой-то момент ее стошнило кровью. Вытерев рот рукавом, едва стоя на ногах, она упорно продолжала читать заклинание, текст которого, я уже давно не разбирал. Огонь продолжал поглощать меня, и я уже не понимал, наяву то или у меня в голове. Легкие сдавило, выбив из меня весь воздух. С последним ударом сердца сознание покинуло меня. Пустота раскрыла свои объятия, ничуть не облегчая моей участи. Я шел словно по каменной дороге, а в темноте начинали проступать знакомые силуэты, с укором глядящие на меня. Всех их уже не было в живых, но они были дороги моему сердцу. Ярче всех были образы моих родителей. Отец неодобрительно качал головой, а матушка причитала с волнением. Затем эти силуэты воспламенились, словно масляные портреты, замерев в каких-то неестественных уродливых позах. Я пытался закричать, бежать к ним, что-то сделать, но ни звука, ни движения так и не вышло. Лишь огонь, который снова поглощал меня так же, как и их. В этот раз он нес умиротворение и покой. Все эмоции растворились, как и это видение, в адском пламени.