— И к чему ты клонишь? — хмуро спросил Мелвилл.
— Поговаривают, что из той самой слезы вырос цветок, названный «белладонной»: цветок, чьи ягоды и корни настолько ядовиты, что никому не под силу вкусить или как-то иначе присвоить себе единственную слезу, что омыла лицо Зевса. — Денхолм снова взмахнул рукой, в которой сжимал пистолет. — Но ещё говорят, что это единственный цветок, которого боги по-настоящему боятся. Потому что если пустить его против одного из них, он способен погрузить божество в беспробудный сон, высасывающий все воспоминания — дабы никто не посмел помнить тот тайный миг, когда слеза скользнула по щеке громовержца. Регенерация замедляется и превращается в пытку. Говорят, после этого боги уже никогда не становятся прежними: их память начисто стирает всё, что происходило до момента пробуждения.
Звук потрясения вырвался из моего рта: — Это чушь.
— Проверим? — Безумная улыбка исказила его губы.
Я перевела взгляд на Данталиана — его грудь ходила ходуном от частого дыхания. В его янтарных глазах застыл тот самый страх, который могла распознать только я, потому что уже видела его четыре года назад.
— Что тебе нужно, Денхолм? — спросил Мелвилл. — Чего ты действительно хочешь?
— То, чего хочу я, больше не имеет значения. — Он перевёл руку и наставил её мне в грудь, целясь дулом чётко в сердце. — Теперь имеет значение только то, что вы заслужили.
— Нет, умоляю! — взревел Данталиан, загораживая меня собой.
— Ты что творишь?! А ну свали со ствола! — Я изо всех сил попыталась оттолкнуть его, потому что меньше всего на свете мне хотелось увидеть эту проклятую пулю внутри него. Он был таким же бессмертным, как и я, но он был демоном. Я понятия не имела, какие последствия белладонна может вызвать в его организме.
Игнорируя его ор, я умудрилась выскочить вперёд него.
Грохот выстрела погрузил кабинет в звенящую, удушающую тишину. Сердце оборвалось от этого оглушительного звука.
А в следующую секунду начался хаос.
Почти одновременно со вспышкой краем глаза я уловила резкое движение слева, прямо у порога двери. Кто-то рванулся ко мне и перехватил эту пулю вместо меня.
И этим «кем-то» оказался Нивек. До меня это дошло лишь тогда, когда под общий крик его тело рухнуло на паркет прямо к моим коленям.
— Нивек! — От отчаянного, дикого вопля Данталиана у меня по коже побежали мурашки.
Мгновение спустя тишину разорвал яростный крик Мелвилла: — Нет!
Ноги у меня подкосились, и я упала на колени рядом с парнем. Перевернула его на спину, и руки затряслись ещё сильнее, чем ноги, когда взгляд упал на багровое, алое пятно, стремительно расползавшееся по его футболке на груди, чуть ниже сердца.
Пуля, должно быть, пробила ему лёгкое.
— Нет… — в панике зашептала я. — Нет, нет, нет! Зачем ты это сделал, Нивек?!
Я изо всей силы прижала обе ладони к его ране, пытаясь хоть как-то остановить хлеставшую кровь. Но дело было плохо: Нивек дышал с хрипом, судорожно, его прошиб холодный пот, а губы и ногти начали подозрительно синеть — страшный знак.
Внезапный грохот заставил меня вскинуть глаза: Мелвилл зверем набросился на отца. Сначала с размаху впечатал его в стену, затем швырнул на пол и прыгнул сверху, оседлав его бёдра. Он принялся методично, с остервенением разбивать ему лицо кулаками; его костяшки разлетались в кровь, а изо рта Денхолма с каждым ударом летели кровавые брызги.
Данталиан застыл у меня за спиной в глубоком шоке. Он неотрывно смотрел на нас, но словно физически не мог сделать ни шагу ближе.
Я мотнула головой и переключила всё внимание на Нивека, услышав, как он захрипел.
— Я… тебя… спас. — Он сделал короткий, прерывистый вдох, зашедшись в кашле, и кровь брызнула изо рта, пачкая мою одежду. — Прости.
— Прости? — переспросила я в полном шоке, и у меня вырвался смешок, больше похожий на удушливый всхлип. — Ты поймал пулю вместо меня и извиняешься за то, что испачкал футболку?