— Благодарность?
— Именно, — кивнул он. — Благодарность за то, что у него наконец будет та жизнь, которую он заслуживает.
Я отвела глаза, переводя взгляд на Данталиана и Дамиана в отдалении. — Мы расшибёмся в лепёшку, чтобы стать для них идеальными родителями. Не знаю, справимся ли, Мелвилл, но я даю тебе слово: их нужды отныне и навсегда будут стоять выше наших собственных.
— Я знаю. Собственно, поэтому я так сильно вам и признателен.
— Я рада.
Мы зашагали к ним, чтобы присоединиться к общему веселью. Фоном до нас доносился счастливый смех детей и восторженный свист остальных парней, до которых уже долетели свежие новости.
— Арья, — негромко позвал Мелвилл, останавливаясь за пару метров до того, как мы успели бы ворваться в людскую толчею.
Я обернулась: — Да?
— На всём белом свете нет людей, которых я хотел бы видеть их родителями так же сильно, как тебя и его, — тихо проговорил он, а затем тепло мне улыбнулся. — Я просто не могу представить никого, кто подошёл бы им лучше вас.
Я с колоссальным трудом сдержала подступившие слёзы: — Ну всё, сейчас я опять разревусь!
Он по-братски взял меня под руку, переводя взгляд в сторону. Я проследила за его глазами: Данталиан хохотал на полную лужёную глотку, отчаянно пытаясь увернуться от шуточных тумаков Амайи и Дамиана, которые оседлали его плечи, словно две мелкие обезьянки. Этот вид окончательно исцелил моё израненное сердце.
— Нивек был бы счастлив. Чертовски счастлив, — улыбнулся Мелвилл.
— Да, — прошептала я, сглатывая комок в горле. — Я тоже так думаю.
Той ночью — нашей самой последней ночью в стенах этого института — мы уложили Амайю и Дамиана спать, и они заснули с улыбками на губах.
А сами устроились на импровизированном матрасе прямо на полу рядом с ними, потому что для нас было самым важным, чтобы детям было тепло, уютно и просторно в своих постелях. Едва оказавшись под одеялом, в кольце рук своего мужа, я всё же не выдержала и беззвучно заплакала.
— Эй, ты чего? Что случилось? — панически зашептал он.
— Я просто счастлива, — ответила я, приподнимая голову от его груди, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.
Он опустил на меня взгляд и нежно улыбнулся: — Я люблю тебя, Арья.
Я улыбнулась ему в ответ: — И я тебя люблю.
Он поцеловал меня со всей страстью, и в этот поцелуй он вложил всю ту безумную, разрывную интенсивность того ада, через который нам пришлось продраться, чтобы оказаться ровно здесь. В эту самую секунду.
ЭПИЛОГ
Арья
Годы спустя…
Любовь имела множество совершенно разных обличий, и эту истину я открыла для себя уже довольно давно.
Она была похожа на ту трепетную нежность, что затапливала мою грудь по утрам, когда я просыпалась раньше всех, чтобы приготовить панкейки на завтрак. А порой она оборачивалась чистой страстью, с которой Данталиан — даже спустя годы — выводил на них шоколадные сердечки кондитерским кремом или выкладывал их кусочками фруктов.
В другие моменты это было маниакальное упорство Амайи, которая за эти годы научилась читать и писать с какой-то запредельной, нечеловеческой скоростью — сугубо для того, чтобы нам было легче понимать её мысли, пока она отказывалась использовать собственный голос. А иногда любовь проявлялась в той искренней простоте, с которой Дамиан тратил минимум по два часа каждого божьего дня, чтобы заново учить её произносить каждую долбаную букву алфавита. Год за годом.
Пока Амайя наконец не заговорила без сучка и задоринки.
И именно тогда мы вскрыли ещё один болезненный фрагмент её прошлого: оказалось, девочка наглухо замкнулась в себе и ушла в глухое молчание, когда случайно подслушала чужой разговор и узнала, что она — родная дочь Денхолма и сводная сестра Мелвилла. И, ко всему прочему, родная тётя Дамиана.
Дикий шок заставил её тогда спрятаться в кокон тишины и тотального одиночества.
Нам потребовалось немало времени, чтобы сообразить: её чувства к Дамиану изначально были бесконечно далеки от обычных отношений двух друзей, внезапно оказавшихся родственниками. И мы догнали это даже раньше, чем она сама вступила в пубертат, когда вдруг начала маниакально избегать парня — словно испытывать то, что она чувствовала, было каким-то смертным грехом.
По какой-то странной причине те месяцы отпечатались в нашей памяти со звенящей ясностью: она бегала от него, потому что до умопомрачения стыдилась самой себя, а он преследовал её по пятам, потому что физически не мог дышать без неё. И пока эти двое окончательно упарывались в собственной путанице, мы уже всё прекрасно понимали.