Два года на Олимпе были настолько полны откровений — и о себе, и о мире вокруг — что я изменилась почти полностью. Тот факт, что я вообще жива, уже заставлял меня чувствовать благодарность, хотя я больше не была прежней.
Когда Зевс призвал меня в свой храм, я и не надеялась услышать слова, которые до этого момента являлись мне лишь в самых глубоких снах.
Ты можешь вернуться домой.
Как будто после всего случившегося у меня действительно был дом, в который можно вернуться.
Но у меня был человек.
Человек, который, я была уверена, всё ещё ждал меня. И ждал бы до скончания своих дней, до самого конца света, когда от мира не осталось бы ничего, кроме пепла.
Мои тяжёлые ботинки утопали в снегу, укрывшем сад. Я шла к мужчине, стоявшему ко мне спиной. На нём была термофутболка, плечи казались мускулистее, чем я помнила, а короткие белые волосы было невозможно не узнать.
Он меня ещё не видел, но мой запах наверняка уже коснулся его ноздрей — я заметила, как он напрягся и замер, словно статуя. Пальцы всё ещё сжимали топорище, он застыл прямо во время колки дров, занеся руки в воздухе.
Я приближалась осторожно, как подходят к напуганному зверю, и остановилась примерно в метре, давая ему время осознать моё присутствие. Руки дрожали от волнения, а в горле кололо миллионом иголок, будто я вот-вот разрыдаюсь.
Он медленно обернулся. Когда наш взгляд встретился, топор выпал из его рук. Грудь вздымалась с неестественной скоростью.
В его голубых глазах читался шок, но вместе с ним — нежность и тоска. Глаза быстро подёрнулись влажной плёнкой, и это стало последней каплей для моих слёз.
— Арья, — его дрожащий голос надломился, как хрупкое стекло.
— Эразм.
Я улыбнулась и замерла. Я дала ему время справиться с чувствами, позволить его глазам скользнуть по моему телу — теперь такому не похожему на прежнее — и убедиться, что это действительно я.
— Ты правда здесь, amor meus? Или мой разум нашёл новый способ пытать меня?
Я слегка нахмурилась. Этот вопрос не предвещал ничего хорошего. Значит, покой, который я надеялась (или скорее молилась) ему подарить, так и не наступил.
— Это я, Эразм. Это правда я, — прошептала я нежно.
Эта фраза что-то сломала внутри него. Возможно, рухнула стена, которую он выстроил между своим сердцем и болью, вызванной моей «смертью». В несколько широких шагов он преодолел расстояние между нами и сжал меня в объятиях, которые вернули всё на свои места. Даже то, что, как мне казалось, и так было в порядке.
Я не могла описать это чувство, но оно было похоже на возвращение домой после бесконечного странствия.
— Не могу поверить, — пробормотал он дрожащим голосом.
Затем он немного отстранился и принялся водить руками по моему телу, ощупывая плечи и руки, проверяя, плоть я или призрак.
— Ты здесь, ты… — он хватал ртом воздух, как рыба. — Ты жива.
— Я жива.
— Ты ведь больше не уйдёшь?
Он снова отступил, его глаза наполнились слезами, но в них не было того сияния, что прежде. Трудно объяснить: казалось, боль за эти годы вытравила из него всю доброту и надежду, оставив лишь человека, который потерял больше, чем имел.
Я решительно покачала годовой, не в силах вымолвить ни слова, чтобы не зайтись в рыданиях. Он облегчённо выдохнул и приобнял меня за плечи.
— Ты должна рассказать мне всё, что произошло, я вообще ничего не понимаю. Но единственное, что для меня сейчас важно — ты здесь. Со мной. Снова.
Продолжая крепко прижимать меня к себе, он наклонился, поднял топор и вогнал его в чурбак. Затем мы вместе направились к деревянному шале в пятидесяти метрах от нас, крыша которого была завалена снегом.
В груди кольнула ностальгия: когда-то это место было нашим земным раем в рождественские праздники.
Эразм закрыл за мной дверь и зашторил окна, скрывая нас от любых случайных прохожих, хотя мы и находились в почти безлюдной зоне. Затем опустился на колени, чтобы разжечь камин.
Он сел на пол и смотрел на меня так долго, что в какой-то момент я заволновалась. Не впал ли он в ступор?
— Где ты была всё это время?
— На Олимпе.
Он уставился на меня в изумлении. — На Олимпе? Но мы думали, ты мертва!
— Вообще-то, я и правда умерла. Но боги решили отплатить мне за самопожертвование и вернули мне жизнь в тот же день.
— И всё это время ты была там? Не пытаясь связаться, не сказав хотя бы, что ты жива, что с тобой всё в порядке?
Его голос стал жёстким, в тоне прорезалось раздражение.
— Я не могла, Эразм! Думаешь, мне было легко? Я страдала, я прошла через все муки ада в этом «божественном» месте. В полном одиночестве. Никто не должен был знать, что я жива. Знай я, что наступит день, когда мне позволят вернуться… я бы сделала это раньше.