Вслед за дверью камеры захлопнулась и бронированная дверь коридора, и снова воцарилась тьма. С того момента никто больше не заходил.
Даже чтобы принести воды.
Не знаю, сколько прошло времени, но боль почти утихла, и я могла двигаться, не чувствуя, как при каждом смещении перехватывает дыхание.
Мысли вернулись к моим первым дням на Олимпе, когда Аполлон решил проверить моё бессмертие, вонзив мне кинжал в сердце. Снова.
Я ненавидела его тогда, но потом узнала получше. Он был высокомерным и самоуверенным, импульсивным — да, но добрым и, в конечном счёте, чертовски весёлым. Всё это время он был моим любимым напарником по розыгрышам, так что все остальные боялись стать жертвами наших выходок.
Я прислонилась затылком к стене, гадая, правильный ли выбор я сделала, покинув Олимп ради мира смертных. Может, останься я там, я бы меньше страдала — и душой, и телом.
И всё же в глубине души ответ был один: я поступила правильно.
Сама мысль о том, что я больше никогда не увижу эти янтарные глаза, от которых мне никуда не деться, или не увижу, как его губы изгибаются в тех искренних улыбках, что он дарит лишь немногим… эта мысль приносила мне невыносимую тоску.
Я бы больше не смогла найти смысла в простом существовании.
Он доводил меня до исступления, делал мою жизнь невозможной, временами я его ненавидела, а временами меня неодолимо тянуло к нему, как мотылька на свет, но, как ни странно, он был единственной причиной, по которой я всё ещё видела смысл в жизни.
Я уже жила без него, и то время дало мне понять: я предпочту видеть его и вечно с ним собачиться, чем не видеть его вовсе.
Звук тяжёлых шагов заставил меня выпрямиться, готовясь к худшему. Кто-то стонал, пока его конвоировали, как и меня, в камеру по соседству.
Эти камеры — теперь, когда я разглядела их в слабом свете, проникающем из коридора, — больше походили на металлические клетки.
Я дождалась, пока за Денхолмом захлопнется бронированная дверь, прежде чем заговорить, но человек в соседней клетке опередил меня.
— Арья? — прошептал Рутенис. Голос был тихим, но пропитанным тревогой.
Я подползла к решётке, разделявшей нас, хотя в кромешной тьме даже не видела его.
— Рутенис?! Ты-то что здесь забыл?!
Я протянула руку, ища контакта, и нашла его. К моему огромному удивлению, он без колебаний крепко сжал мою ладонь.
— Поговорим об этом позже. Сначала скажи, как ты?
Я поморщилась, хоть он и не мог меня видеть.
— Бывало и лучше, но бывало и хуже. Думаю, грех жаловаться.
— На, я принёс тебе воды.
Я услышала, как он шуршит чем-то — должно быть, в карманах, — и он просунул мне бутылочку через щель под решёткой, достаточно широкую, чтобы она проскользнула ко мне.
Я и не осознавала, насколько у меня пересохло во рту, пока не сделала первый глоток.
Напившись, я вытерла губы тыльной стороной ладони и наугад поставила бутылку в угол.
— Он тебя бил? — прошептала я.
— Нет, — ответил он в замешательстве, но спустя пару секунд до него дошло. — Этот кусок дерьма тебя бил?! Когда выберемся отсюда, я ему жопу в полоску разделаю, — прорычал он.
— Снова вляпаешься в неприятности, забудь. Оно того не стоит.
— Ради тебя всегда стоит, Арья. Ради друзей всегда стоит!
Эти слова согрели мне сердце.
— И всё же, как ты тут оказался?
— Долгая история. Скажем так, я не мог позволить тебе развлекаться тут в одиночку, — сказал он. Я почувствовала горькую улыбку за его словами.
Какое-то время мы оба молчали, каждый в своих мыслях. Пока он снова не нарушил тишину.
— Наверное, в этой дерьмовой ситуации есть один плюс. Мне больше нечего делать, кроме как спать. Может, наконец-то высплюсь за все те века, что задолжал подушке.
Я издала тихий, слабый смешок.
— Устраивайся поудобнее. Я уже своё отспала.
Не знаю точно, сколько прошло времени, но в какой-то момент его дыхание стало тяжёлым и ровным. Я прижалась спиной к стене, подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом.
А потом, к несчастью, я медленно начала терять связь с реальностью.
***
Я лежала на кровати ничком. Тёплый ветер, врывающийся в окно, ласкал мою обнажённую спину, и я вздрагивала — и от сквозняка, и от сосущего предчувствия того, что должно было произойти.
Снаружи доносились стоны страждущих душ.
Мои запястья были привязаны к изголовью шёлковой лентой — невероятно прочной и затянутой туже, чем я могла вынести. Стоило мне шевельнуться, и ткань впивалась в кожу, раздирая её.
Чья-то рука убрала тёмные волосы с моей шеи, чтобы те не мешались.