— Это скоро закончится. Ты встретилась лицом к лицу даже со смертью, что тебе эта малость? — произнёс Аид, пытаясь меня подбодрить, но вышло у него паршиво.
Сравнение было чертовски неверным. Смерть рано или поздно наступала, и боль вместе с ней прекращалась. А это… это, казалось, будет длиться вечно.
Я чувствовала что-то прохладное на спине, но никак не могла расслабиться. Я знала: как и во все прошлые разы, будет чертовски больно. Боль не заставила себя ждать, и мне пришлось до хруста сжать зубами ткань, которую мне засунули в рот, чтобы заглушить крики.
Я заставляла себя думать об Олимпе. Потому что Олимп был местом покоя, а не боли. Местом шепотков, а не воплей.
Там я искала убежище — в воспоминаниях о Данталиане. В его колких словах, в провокациях, в его порочных улыбках, но также в его серьёзных и глубоких рассуждениях.
Когда боль стала невыносимой, я тщетно попыталась вырваться, порвать ленту или оттолкнуть его тело от себя, хотя и знала, что он просто пытается мне помочь.
Но я знала и другое: в этом нет смысла. Они сделают это снова. Боль вернётся. И всё начнётся сначала.
Помню, как на секунду мне захотелось сломать себе кости в запястьях, лишь бы сбежать от этого страдания, которое Зевс считал необходимым.
Помню, как в какой-то момент я взмолилась Данталиану. Звала его так, будто он мог меня услышать и прийти спасти.
Разумеется, это не сработало. И он никогда — к несчастью — не мог спасти меня от этой боли.
— Арья, дыши! — голос, полный паники, прорвал кокон, в котором мой разум жестоко меня заточил. — Дыши!
Я резко вскинула голову и жадно глотнула воздух. Огляделась — темнота вокруг приносила куда больше утешения, чем тот свет мгновение назад.
Рука Рутениса медленно поглаживала моё плечо, пытаясь прогнать то, что терзало мои мысли.
— Я в порядке, спасибо, — пробормотала я спустя время. — Сейчас уже лучше.
Я чувствовала на себе его пронзительный взгляд даже впотьмах. — Хочешь поговорить об этом?
— Нет, — отрезала я.
— Ладно.
Я удивилась. — Тебя не задевает то, что я не хочу открываться тебе так, как ты открылся мне когда-то давно?
— О боли не спрашивают, Арья. В ней исповедуются, если хотят. Но её нельзя требовать. Никогда. Тот, кто познал по-настоящему сильную боль, знает, как трудно найти силы заговорить о ней. Особенно когда она ещё не отболела, — прошептал он. — Я не могу ничего от тебя требовать. Но знай: если когда-нибудь захочешь выговориться, я всегда готов выслушать.
— К сожалению… — Слеза скатилась по моей щеке, спрятанная окружающей нас тьмой. — К сожалению, она ещё не отболела.
Снова потянулось время, прежде чем он заговорил, и я была ему благодарна. Тишина изматывала.
— Кинцуги.
— Что? — переспросила я в замешательстве. Подумала, что ослышалась.
— Кинцуги. Знаешь такое слово?
— Кажется, слышала пару раз, когда была в Японии, но не уверена. Это ведь значит «золотая заплатка», да?
— Да, это древнее японское искусство реставрации. Разбитые вещи не выбрасывают, а чинят. Трещины покрывают драгоценными материалами, например золотом, которые подчёркивают разломы, а не скрывают их. Так каждый предмет становится уникальным в своём роде.
По движению воздуха и шороху ткани я поняла, что он устроился поудобнее на полу.
— И что с того? К чему ты клонишь?
— Я сломлен, и ты сломлена, как и великое множество людей в мире — наверняка их больше, чем мы можем себе представить. Мы почти всю жизнь верим, что должны стыдиться пережитой боли, и всеми способами пытаемся спрятать свои шрамы… вместо того чтобы выставить их напоказ, выделяя нас среди прочих. Понимаешь, о чём я?
Я кивнула, чувствуя, как сердце сжимается в тисках, но потом вспомнила, что он меня не видит, и попыталась прочистить саднящее горло. — Да, я поняла.
— Кто знает, почему мы так упорно превращаем свою жизнь в каторгу, — пробормотал он жёстко, будто рассуждал сам с собой. — Зачем ненавидеть себя теперь, когда мы уникальны? Почему мы боимся смотреть в зеркало, боясь увидеть шрамы, когда именно они сделали нас теми, кто мы есть? Почему мы только и делаем, что ненавидим прошлое, когда могли бы извлечь из него урок?
— Знаешь, Рутенис, я и не думала, что ты так силён в словах.
Не знаю почему, но пауза перед его ответом уже выдала его намерения.
— Подумай о другом, пальцы-то у меня действительно…
Я тут же его перебила: — Рутенис!
Я рассмеялась впервые с тех пор, как меня заперли. И внезапно почувствовала благодарность за то, что у меня есть такой друг.
Он тоже усмехнулся, но осёкся, издав болезненный шип. Я нахмурилась и прищурилась, хоть он и не мог этого видеть.