— А потом? Что было потом?
Он стиснул челюсти. — Тебя предупредили о моем мнимом предательстве, и с того момента я уже ничего не мог поделать, кроме как сказать правду. И я хотел, правда хотел всё рассказать, но знал, что ты мне не поверишь. Даже когда я пытался, каждый раз, когда я приближался, ты убегала от меня. А когда мы добрались до Мегиддо, всё стало только хуже. Последний удар был нанесен, когда ты последовала за мной в тот день и разрушила всю мою работу за последние месяцы, пустив прахом и план против него.
Я вытерла слёзы и зло посмотрела на него. — Что, прости? Это я всё разрушила?
Он кивнул, скрестив руки на груди. — Я должен был встретиться с отцом в тот день, но сразу заметил нечто странное. Он был скрытным, почти не говорил, будто торопился. Сейчас я понимаю — он словно знал, что ты придешь. Я хотел проследить за ним, но не смог. — Он испепелил меня взглядом. — Кто-то сломал мне каждую косточку в теле и оставил там, на земле. Одного.
— Мне пришлось это сделать, иначе ты бы пошёл за мной. Я должна была запретить тебе пытаться спасти меня, чтобы ты смог спасти их, — прошептала я с раскаянием.
Он горько рассмеялся, глаза его всё ещё блестели. — Знаешь, я всерьез думал, что ты меня убьешь. На секунду, всего на одну секунду, я подумал: «Если бы я знал, что умру, я бы поцеловал тебя еще раз». И боже, как же я этого хотел! Когда я пришёл в себя и увидел битву вдали, я не раздумывал ни секунды: я пополз, лишь бы быть ближе к вам, к тебе. Когда ноги зажили, я бросился бежать. Но сколько бы усилий я ни прилагал, как бы ни пытался изменить нашу историю, у меня не вышло: в конце битвы тебя не было, а я по-прежнему оставался… собой. Одиноким и ненавидимым всеми.
Я ловила ртом воздух, не в силах найти слова. Но я почти физически чувствовала его боль, возможно, даже сильнее, чем свою собственную.
— Я был потерян, любовь моя. Совершенно потерян. — Он протянул руку, коснулся моей щеки и рассеянно провел большим пальцем по губе.
Я подалась вперед, прижимаясь лбом к его лбу. — Мне так жаль, что всё это случилось с нами, — прошептала я.
— Не жалей. — Он осыпал нежными поцелуями мои щеки и шею. — Это сделало нас теми, кто мы есть сегодня: идеальными друг для друга. На этот раз — навсегда.
Я взяла его за руку и попятилась к дивану, достаточно большому для нас двоих. Когда он понял мой негласный призыв, его янтарные глаза потемнели, и он мягко толкнул меня вниз. Я оказалась лежащей на спине, и он последовал за мной, накрывая своим мускулистым телом.
Он целовал меня не просто губами; он целовал меня сердцем, болью и слезами, стирая всё, что стояло между нами. Вскоре это упоение превратилось в страсть, захлестнувшую нас с головой.
Огонь вспыхнул в моих венах, ритм наших поцелуев становился всё быстрее, всё отчаяннее. Он сел на пятки между моих ног, и я приподнялась, помогая ему стащить пиджак форменной куртки, который он, не глядя, отбросил на пол. Я помогла ему снять его одежду, ведомая таким голодом, который, казалось, невозможно испытать, но который я чувствовала в самой глубине своего существа. И это не имело никакого отношения к еде.
Я жаждала его. Я хотела его. Всего, без остатка.
Но когда он уже собирался стянуть с меня рубашку, он замер, прижавшись своим лбом к моему; его дыхание было прерывистым и тяжёлым. — Погоди, погоди.
— Что такое?
— Если я сниму с тебя всё, я захочу получить всё. Он поцеловал меня ещё раз.
— Не вижу в этом проблемы, — ответила я в замешательстве.
Я почувствовала, как его губы расплываются в улыбке прямо на моих — это было самое чувственное из всего, что я когда-либо испытывала. А испытывала я немало. — Я ждал тебя так долго, что не хочу сжечь всё за один раз. Я хочу делать всё медленно. Хочу брать своё время, раз оно у нас теперь есть. Хочу насладиться каждой мелочью настолько полно, насколько это возможно.
Я снова рухнула на диван, разочарованно выдохнув. — Значит, опять вхолостую? — вздохнула я, признавая поражение.
Он навис надо мной, стараясь не придавить своим весом, и, усмехаясь, прикусил мою нижнюю губу. — «Вхолостую» — это совсем не в моём вкусе. Его ладонь скользнула под синюю юбку форменного платья, и опытные пальцы коснулись уже влажной ткани моих трусиков.
— О боже, спасибо тебе… У меня вырвался вздох облегчения, смешанный со стоном, когда он наконец приласкал меня, проскальзывая под ткань и медленно, по кругу, потирая самую чувствительную точку.