Он закрутил вентиль душа и завернул меня в полотенце, прежде чем снова подхватить на руки, словно невесту. Быстро перенёс меня в свою комнату и протянул одну из своих футболок, которая на мне сидела как платье.
Пока я вытиралась и одевалась, я краем глаза видела, как он быстро строчит кому-то сообщение в телефоне. Затем отложил его.
— Я написал Нивеку, чтобы он предупредил Денхолма, что тебе нездоровится и я за тобой приглядываю, — сказал он, заметив мой взгляд. — Так он будет знать, почему нас нет на уроках.
Я рассеянно кивнула.
— Садись на мою кровать, а я пока пойду вытрусь и переоденусь во что-нибудь удобное. И ты мне всё расскажешь. — Его взгляд ясно дал понять, что в этот раз сбежать не удастся. Но я и сама этого не хотела.
Мне отчаянно нужно было сбросить этот груз, хотя бы единожды.
Это заняло у него всего пару минут. Вернувшись, он сел на кровать прямо напротив меня и мягко коснулся моей ноги, подбадривая точно так же, как я когда-то подбадривала его.
Я вздохнула и наконец освободилась от того, что слишком долго носила в себе.
— Боги ничего не дают просто так, не требуя платы взамен. Когда они спасли меня от смерти, я всё ещё оставалась собой — наполовину богиней, наполовину демоном, пусть и бессмертной. Зевс хотел видеть меня рядом с собой на Олимпе, но мне было запрещено туда входить. Демонам туда путь заказан, это карается смертью. — Я отвела взгляд, кусая щёку изнутри от нахлынувших воспоминаний.
— Но я была нужна ему, во что бы то ни стало. Он хотел, чтобы я стала одной из них, потому что нашёл для меня идеальную новую роль. Вопреки моим ожиданиям, поговорив с самим Богом, он сумел найти лазейку: соткал божественную плеть, смешав по капле крови каждого из двенадцати олимпийцев, а затем меня заставили лечь на алтарь.
Его хватка на моей ноге усилилась. — Арья… — пробормотал он с такой мукой, словно уже знал, что я скажу дальше.
— Каждый удар рассекал кожу до костей и вырывал куски моей демонической сути, которые растворялись в воздухе, как дым. Это была двойная агония: физическая — от того, что плоть разрывалась и истекала кровью, и духовная — ведь каждая вспышка боли уносила часть меня, которая уже никогда не вернётся. Потом я возвращалась к Аиду — это было единственное измерение, куда мне дозволялось входить в таком состоянии, — и он прятал меня до следующего дня. Я не могла спать на спине, мыться было пыткой, мне приходилось носить вещи, полностью открывающие спину, потому что любая ткань намертво присыхала к заживающей коже… — Слеза скатилась по щеке, и к горлу подкатил тошнотворный спазм от одного воспоминания об этой боли. — Это продолжалось каждый день в течение трёх месяцев. Пока мою демоническую часть не выжгли до самого основания, и лишь тогда мне позволили жить на Олимпе, бок о бок с богами.
Он крепко прижал меня к себе, поглаживая мои волосы дрожащими руками. Я была уверена: если бы он мог плакать, он бы плакал.
— Столько мучений… любовь моя, сколько боли. Если бы я только мог быть там. Прости меня, — выговорил он сорвавшимся голосом.
— За что? — не поняла я.
— За то, что не смог тебя спасти. За то, что с тобой сотворили это, а я ничем не мог помочь. И за то, что упрекал тебя, будто ты не одна страдала, хотя именно тебе досталось больше всех, — ответил он, сжимая объятия ещё сильнее.
Спустя какое-то время, когда слёзы и тошнота отступили, я заговорила вновь.
— Моя кожа просто не успевала затягиваться, как её криминалили снова. Со временем и появились эти странные шрамы — они гладкие на ощупь, но их отчётливо видно под определённым углом света.
Его руки сжались вокруг меня так сильно, что стало почти больно. — Я готов спалить к чертям весь этот грёбаный Олимп за то, что они с тобой сделали.
Вопреки всему, у меня вырвался смешок. — Не думаю, что это возможно. К тому же в какой-то момент я их просто простила.
— Простила?! — Он отпрянул, потрясённо глядя на меня.
Я пожала плечами: — Они дали мне всё, что у меня есть сейчас, Данталиан.
— Да, но сначала они забрали у тебя всё, что у тебя было!
— Я знаю, — прошептала я. — Но поверь мне, меньше всего нам сейчас нужно идти против них войной. Всё, чего я хочу сейчас, — это просто покой.
Он стиснул челюсти. — Что касается меня, каждый раз, когда я буду смотреть на кого-то из них, я буду помнить, что они с тобой сотворили. И я буду ненавидеть их, каждого по отдельности.
Я взяла его за руку, крепко сжимая ладонь, и только в этот миг детально рассмотрела татуировку между большим и указательным пальцами, спускающуюся к внутренней стороне запястья. Рассеянно провела по ней подушечками пальцев: на его загорелой коже были выбиты молнии.