Спустившись на землю, он подошёл к месту засады, и, ориентируясь по примятостям травы, определил направление, откуда пришёл хозяин арбалета, и осторожно и с оглядкой двинулся в ту сторону.
Через некоторое время вышел на лужайку, где, судя по следам, хозяина арбалета поджидала лошадь, и, уже особо не опасаясь, по набитой копытами лесной тропинке, уверенно пошёл дальше и вскоре добрался до края леса и за опушкой увидел широкую, явно часто используемую дорогу, с накатанной повозками колеёй.
Прежде чем выйти на открытое место, устроился в густом кустарнике, метрах в двадцати от обочины, и решил перекусить.
На дороге некоторое время никто не появлялся, но пока он ел копчёное мясо с лепёшкой, запивая разбавленным вином, мимо, проехал экипаж с охраной из восьми воинов.
Катили экипаж и несли всадников обычные лошади, или же животные очень на них похожие внешне и размером.
На некоторых всадниках сверкали на солнце стальные нагрудники и шлемы. Огнестрельного оружия у сопровождения, Костуш не заметил.
Ещё не осела пыль, от экипажа, как из-за поворота появился одинокий путник, в длинном сером балахоне с посохом и котомкой за плечами.
Заметив одинокого, а значит безопасного для него человека, Костуш, вышел из своего укрытия, криком привлёк к себе внимания, и приглашающе помахал рукой. Путник, ничтоже сумняшеся, повернул к Костушу.
Подойдя почти вплотную, что-то проговорил скороговоркой, изображая какой-то знак рукой и уставился на Костуша, видимо, ожидая ответной реакции на свой жест. Костуш молча повернулся и направился к своей временной стоянке, где на тряпице ещё лежали остатки еды.
Путник последовал за ним, плюхнулся на траву и, чёрными от грязи руками, сразу стал хватать пищу, жадно запихивая её в рот.
Затем протянул руку к кувшину с вином, но Костуш молниеносно движением успел перехватить кувшин, и отставить себе за спину, а путнику протянул флягу с водой. Человек что-то разочарованно промычал забитым ртом, но флягу всё же взял и сделал несколько глотков.
Сожрав всё съестное, обтёр руки о траву и заговорил на достаточно понятном для Костуша диалекте староимперского языка:
— Дай вина! Нельзя отказывать служителю бога во время паломничества!
Слова его звучали с требовательными интонациями.
— Если отдам вино тебе, то, получается, откажу себе. А, можно сказать, — я тоже паломник. — заявил Костуш.
Путник, услышав ответ, несколько секунд молчал, обдумывая, что сказано и как сказано, затем спросил:
— Как-то чудно говоришь и совсем уж чудно рассуждаешь! Ты что, — ильхиец?
— Я дам тебе вина, если расскажешь, куда ведёт эта дорога, — не отвечая на вопрос, произнёс Костуш
— Всё чуднее и чуднее! Ты идёшь по дороге и не знаешь куда она ведёт? Кто же ты такой и откуда здесь появился?
— Я обещал вина, чтобы ты отвечал на мои вопросы, а не расспрашивал, — сказал Костуш.
— Не чувствую в тебе уважения к служителю бога: дерзки слова твои! Ты точно, точно ильхиец!
Немного помолчав, видимо обдумывая ситуацию, путник всё же решил ответить на вопросы Костуша:
— Хорошо, ильхиец, объясню тебе: пойдёшь на запад, — он показал направление рукой, — через пять вардов будет село Большая Рыбица…
— А у вас вард — это сколько шагов?
— У нас полторы тысячи. А у вас? — поинтересовался паломник.
— Опять спрашиваешь! Мы же договорились — будешь только рассказывать.
— Ну ладно, рассказываю: за Большой Рыбицей начинается тракт, выложенный камнями. Если по нему повернёшь направо и дальше по мосту, то через десяток вардов, доберёшься до города Булун.
— Булун — большой город? — поинтересовался Костуш.
— А что тебе надо? Если порт, откуда суда уходят в море и другие страны, — такого там нет, но можешь нанять лодку, за день спуститься по течению к Контру, а туда уже и морские корабли заходят.
— А в этом, который рядом…, в Булуне, что ещё там есть?
— Да всё там есть. Главное, большой скотный рынок. Туда со всех окрестностей пригоняют скотину на продажу и, кстати, завтра там начинается большая ярмарка.
— И торговые лавки и трактиры в Булуне есть? — задал вопрос Костуш.
— И лавки, и трактиры, и божий храм есть. Только ты же, ильхиец — ты иноверец. Тебе ведь наш храм, как кость в горле?
— С чего ты взял, что я ильхиец?
— Если у тебя морда ильхийца, говоришь, как ильхиец, и, главное, уважения ко мне, к служителю нашего бога совсем нет, то кто же ты есть?
— Я смотрю, ты был голоден, как пёс, и никто к тебе не проявил уважения и не накормил. А меня, который поделился с тобой едой, обвиняешь в неуважении.