Сазонов отогнал от себя мрачные предчувствия и повернулся к своему спутнику, Николаю Александровичу Базили, вице-директору канцелярий министерства.
— Как трогательно видеть волеизъявление народа, не правда ли, Николай Александрович?
Через угловой — Царский — подъезд прошли в кабинет генерал-лейтенанта Янушкевича. Военный министр Сухомлинов был уже там и восседал во главе длинного стола, на этот раз не закрытого картами. Он был красен от возбуждения и еле дождался, когда министр и его чиновник усядутся, чтобы начать речь.
— Разве мы можем, хотя и временно, ограничиться частичной мобилизацией?! — поднял он руку с зажатым в ней царским приказом. — Надо доложить его величеству, что при нынешних обстоятельствах мы не имеем выбора между частичной и общей мобилизацией.
— Сергей Дмитриевич, — обратился Сухомлинов к Сазонову, — извольте взять на себя доклад государю о том, что частичная мобилизация не будет технически исполнимой иначе, как при непременном условии расшатывания всего механизма общей мобилизации… Мы уже были сегодня в Петергофе у его величества с начальником Генерального штаба, — кивнул он на Янушкевича, — но ничего не добились… — Военный министр тяжело вздохнул и продолжал аргументировать свое предложение о всеобщей мобилизации: — Если мы сегодня ограничимся мобилизацией тринадцати корпусов, назначенных действовать против Австро-Венгрии, то окажемся бессильными перед угрозой со стороны Германии, реши она оказать поддержку Австрии в Польше и Восточной Пруссии. Германская армия пришла в движение. Если мы не примем самые неотложные меры, то можем сразу же потерять Польшу…
— Мне ясно положение, — выразил свою точку зрения Сазонов. — Распорядитесь, Владимир Александрович, связать меня с Александрийским дворцом в Петергофе.
…Государь подошел к телефону в отличном настроении. Он только что искупался в заливе и ощущал приятную прохладу и свежесть. Сазонов по голосу чувствовал это настроение. Он доложил о единодушии всех участников совещания по вопросу нецелесообразности частичной мобилизации. В заключение доклада он испрашивал согласия на общую.
— Соизволяю! — ответил Царь.
Когда Сазонов передал это Сухомлинову и Янушкевичу, те едва не разразились криком «ура!».
В Генеральном штабе закипела работа. Через несколько часов мобилизационные документы, нужные для рассылки по телеграфу во все уголки империи, были изготовлены.
Еще было светло, когда открытый мотор, в котором сидели Генерального штаба полковник Добророльский, главный делопроизводитель мобилизационного комитета и его младшие чины, промчался мимо Александровского сада, пересек Исаакиевскую площадь и затормозил на Почтамтской улице.
Городовой, стоявший возле главной телеграфной станции, взял под козырек. Полковник Добророльский, важно прижимая к себе черный сафьяновый портфель, в сопровождении двух офицеров проследовал через весь огромный зал в кабинет управляющего. Тот, вызванный заблаговременно с дачи, догадывался о важности задания, которое предстояло выполнить сегодня его телеграфистам.
Полковник Добророльский открыл портфель и вынул из него предписание управляющему, подписанное согласно законам империи министрами военным, морским и внутренних дел..
Управляющий твердой рукой принял этот важный документ.
— «Сухомлинов, Григорович, Маклаков…» — прочитал обер-телеграфист и двинулся было из-за стола. Но резко зазвонил телефон. Хозяин кабинета снял трубку.
— У аппарата начальник Генерального штаба Янушкевич! — раздался в наушнике громкий озабоченный голос. — Немедленно передайте господину полковнику Добророльскому, что государь повелел приостановить общую мобилизацию!
Сазонов впал в тихое бешенство, когда узнал от Янушкевича, что царь отменил общую мобилизацию российской армии. Министр всю ночь ходил большими шагами по своей огромной казенной квартире и никак не мог составить убедительную речь, с которой надлежит завтра же поутру обратиться к монарху. Ведь не скажешь ему всю истинную правду о том, что Палеолог и слышать не хочет о возможности замирения, что он, министр, слишком заангажирован французами и не может сопротивляться их нажиму, даже если бы это и угрожало самому существованию империи.
С рассветом Сергей Дмитриевич бросился в постель, но даже приятная прохлада накрахмаленных тончайшего голландского полотна простынь не умерила его волнения.
Много тяжелых дум передумал за эту ночь Сазонов. Он так и не сомкнул глаз. Только утро принесло ему уверенность, что все задуманное осуществится: чиновник доложил сообщения телеграфных агентов о том, что австрийцы начали бомбардировку Белграда.