Ровно в четыре, как было условлено, через площадь от омнибуса прошел полный краснолицый господин с седыми волосами, веселыми глазами и довольно острым носом, В левой руке он держал венскую газету «Нойе фрайе прессе», что означало также отсутствие за ним наблюдения. Одними глазами Соколов пригласил Филимона к своему столу. Новый гость попросил официанта узнать у молодого приятного господина, не позволит ли он занять свободное место за его столиком, а затем с независимым видом уселся и поздоровался с Алексеем.
Соколов незаметно сунул клочок бумаги Стечишину, где нарисовал путь к густым зарослям на склоне горы в версте от деревушки. Там он собирался продолжить встречу. Филимон все понял. Тогда Алексей расплатился и вышел.
Стечишин не заставил себя долго ждать. Он явился, прихватив с собой корзинку, наполненную в трактире напитками и закусками. На полянке среди густого кустарника, не видимые никому, зато отлично просматривающие все вокруг, встретились два друга и соратника. Корзинка Филимона очень скрасила их долгожданное свидание.
Филимон поведал, что до сих пор, до середины июля, венцам не удалось убедить строптивого руководителя Венгрии графа Тиссу в необходимости начала войны против Сербии и России. Причина сопротивления Тиссы, как предполагал Филимон, заключалась в опасениях графа, что в случае победы и аннексии славянских областей, которые, по мысли эрцгерцога, должны были сделать монархию триалистической, Венгрия потеряет все свои особые права и возможности влиять на политику Вены. При поражении в войне, о котором Тисса, по сведениям Стечишина, также задумывался, старую габсбургскую монархию ожидала гибель…
Разведчики подробно обсудили способы связи с Россией на случай войны. Соколов продиктовал соратнику адреса в Швейцарии и Голландии, которые, видимо, останутся нейтральными, вручил Стечишину несколько ампул с симпатическими чернилами, проинструктировал, как ими пользоваться. Словом, профессиональная «конференция» состоялась по полной программе.
Филимон отговорил Алексея встречаться с профессором Массариком и доктором Бенешем, которые неплохо помогали его группе, добывая исключительную по ценности информацию из верхов империи. В шовинистическом угаре, уверял Стечишин, охватившем венские круги и их администрацию в Праге, за обоими главными деятелями партии национальных социалистов было установлено усиленное наблюдение. Даже краткая встреча с ними немедленно повлекла бы за собой арест смельчака и не принесла бы никакой пользы.
— Не беспокойся, Алекс! — завершил свои уговоры Филимон. — Наши люди найдут способ связаться с ними и передадут твои вопросы и пожелания…
Соколов согласился. Гораздо нужнее была для него встреча с начальником оперативного отдела императорского и королевского генерального штаба полковником Гавличеком. Правая рука Конрада фон Гетцендорфа, тот, как выяснилось, никуда не мог отлучиться из Вены по случаю объявленного среди офицеров «состояния военной опасности». В столице бушевали шовинистические страсти, со дня на день ожидали бомбардировки Белграда австрийской артиллерией. Стечишин посоветовал Соколову спешить в Вену, пока военные строгости не сделали границы непроходимыми. Он обещал помочь, если нужно, документами, которыми его группа располагала в необходимых количествах.
Условились о связи на то время, пока Соколов будет находиться на территории Дунайской империи. Время, отведенное для встречи, истекло.
— Свидимся ли мы с тобой когда-нибудь еще, брат ты мой? — дрогнул голос Филимона, и слеза блеснула в уголке его глаза. Он весь как-то сгорбился и не казался уже таким представительным и самоуверенным, каким увидел его Соколов два часа назад у трактира. — Доживу ли я до конца этой большой войны, которая вот-вот разразится?.. И что она нам принесет?..
— Свободу! — решительно утвердил Соколов. — Свободу и такую победу славянства, какой еще не знал мир! Береги себя, Филимон!
Петербург, 31 июля 1914 года
Ранним утром пятницы 31 июля по всему городу были расклеены красные листки официального объявления общей мобилизации. Молчаливые толпы людей собирались у этих листков на рабочих окраинах. Иногда здесь раздавались горестные вопли женщин, узнавших, что их мужья и сыновья скоро должны идти на войну. Иногда какой-нибудь богомольный недавний крестьянин начинал часто-часто креститься, шепча побелевшими губами: «Спаси господи люди твоя!»