— Не знала, что мы с тобой в числе исключений, — ехидно выдала я.
Мы замерли внимательно, жестко глядя в лица друг другу. Светлые глаза напротив пугали и завораживали. В них я прочла, что либо подчинюсь, либо… подчинюсь. Он не оставит мне выбора, все решил, а я сделала возможным осуществление этого решения, когда появилась здесь.
— Камеры только там и там, — Садист указал в начало и конец прохода. — Здесь мы в слепой зоне.
— Что будет, если ты нарушишь слово?
Он, усмехаясь, приподнял одну бровь:
— Мне невыгодно его нарушать, Карамелька. Сама подумай.
— Меньше всего мне хочется думать о том, что ты влезешь в мои мозги! Забавы ради. Достаточно того, что ты третируешь меня в течение дня.
— Все твои тайны сегодня останутся неприкосновенными, Мия. Я поклялся.
Я сцепила задрожавшие руки, отвела глаза. От бешенства кипела кровь.
Сейчас сопротивляюсь потому, что хочу сопротивляться? Или сопротивляюсь потому, что боюсь: мне слияние понравится?
Объединение сознаний у менталистов я подробно изучала, Лейда по этому мини-модулю предложила мне сложнейший тест. И я его сдала на высший балл. До сих пор считалось, что ди-эффект, возникающий при глубоком слиянии, сродни наркотику — разрушает и делает всесильным. По сути, сплавляются воедино не только мысли, но и личности, опыт, эмоции, восприятие. Ты стирается, чтобы возродиться в грандиозном мы. Это страшно, приятно и формирует потребность. Ибо в характере человека отделять себя от других, чтобы познать, а потом стать частью целого, растворившись в нем до конца и испытав от этого удовольствие.
Слияние в единице имело четко прописанный регламент. Позволялось соединять лишь малую часть ментальных слоев. Для защиты от негативных последствий ди-эффекта.
Потерев лицо ладонями, я подняла глаза на Тэппа.
— Ты поклялся, — отчеканила металлическим голосом. Вопреки желанию сказать твердое «нет». Но пусть. Пускай он залезет в мои мозги, ведь это означает, что я залезу в его, зайду так далеко, что даже вообразить не могла. — Всего один файл. И я в любой момент могу прервать это. Ясно?
— Ясно.
Тепло улыбнувшись, он поймал мою руку, поцеловал пальцы, тут же отпустил. Я поморщилась.
Тэпп сел удобнее и похлопал по месту между своими раздвинутыми бедрами:
— Иди сюда, так будет удобнее.
Я протестующе фыркнула, покачала головой. Спустя минуту, оценив ситуацию, планшет в своих руках, разновидность чертового файла, поняла: так действительно удобнее.
— Только посмей позволить себе что-то… — процедила с угрозой, устраиваясь между его ног, спиной к его груди.
Мне не хотелось с ним соприкасаться. Все внутри ныло и протестовало против близкого контакта. И дело было не в ненависти, не в страхе или отвращении, а в неуверенности: чем все это закончится, хочу ли вообще почувствовать этого человека не просто рядом, практически кожа к коже?
Мысленно рассмеялась: с секунды на секунду почувствую его не просто очень близко, а буквально внутри себя. Твою мать, хорошо же заигралась.
— Выбрала?
— Нет. Думаю доверить это дело тебе как знатоку и местному жителю, — сунула планшет ему в руку, стряхнув ее со своего бедра.
— Теперь чип, — напомнил Тэпп, щекотно коснувшись носом той самой раковины уха.
Я дернулась словно от ожога.
Снимать ди-чип тоже не хотелось. Тут все было просто: нементалистам с детства внушали, насколько опасно с ним расстаться или вовсе его не иметь. Подсознание — штука, с которой сложно спорить.
Я осторожно открепила одну часть чипа, другую, руки дрожали. Затылком ощущала пристальный взгляд Садиста, его дыхание шевелило волосы, от тепла тела зудела кожа, запах настойчиво забивал легкие и голову.
— Все, — я полуобернулась к нему, показывая, что готова. Вопреки ожиданиям, он не стал мне помогать с чипом. Это чуть расслабило.
— Хорошо, — привычным мертвым голосом произнес Тэпп. Значит, целиком сосредоточен, тоже готовится.
А в следующую секунду меня накрыло.
Всем знакомо понятие интимных отношений, стеснение и комплексы из них лучше исключить, о личном пространстве и каких-то границах забыть. Оказалось, что слияние сознаний — это еще глубже, обнаженнее, откровенней и ярче. Это… как вселенная, в которой только двое, как бессмертие и бесконечность.
И это при том, что Тэпп сдержал слово: он едва коснулся моих мыслей и сути своими — так ветер проносится по глади воды, вызывая на ней легкую рябь, не более, лаская, проверяя, определяя. Все, что чувствовала, — тепло, нет, даже жар, затаенную мощь, мгновенно преобразившие все. Они совсем вытеснили холод, который, как вдруг выяснила, чувствовала с рождения. Какой холод? Может, одиночества, нелюбви и выпестованных индивидуальности, отчуждения…
Больше я не была одна. Рядом было тепло силы, непоколебимости и знания.
Я ментально ощутила, как Тэпп надел очки и активировал виртрежим для нейрофайлов. А после запустил ролик.
На меня обрушились звуки, краски, запахи — какофония ощущений, в которой парила, понимая, что потрясена и покорена. Рийск оказался собранием противоречий и контрастов, городом грандиозности и убогости, современности и обветшалости. И, кажется, лучше Иоданира Тэппа о нем не рассказал бы никто.
Искусственные ветра и клинеры не совсем справлялись с очисткой воздуха, в легких и на языке чувствовался горьковато железистый привкус пыли. Но мне он нравился. Пожалуй, единственный честный элемент в столице. Все остальное: плавные и такие разные формы небоскребов, потрясающе красивые и живые голографии клумб и зеленых зон, пассажи с прозрачными щитами, проспекты с ультраскоростным многоуровневым движением, прохожие, то одетые просто и строго, то в вычурных нарядах, то пугающие безэмоциональными лицами, то создающие шум и суету, — все это казалось придуманным от и до наполнением главного сосуда — города, жирной точки-звездочки на карте Дель-Эксина.
Парк Иллюзий, фонтан Защитников и Героев Отечества. В ролике были запечатлены они, достопримечательности, которые можно увидеть в любой инфопапке, доступной всем и вся. Разумеется, знала, что в парке более 300 воссозданных до мельчайшей точности голографий разных точек мира, а струи фонтана «рисуют» 15 картин эпохальных битв трех войн. Я смотрела, вглядывалась, проникалась, впечатлялась и понимала: это как галлюцинации в пустоте. Прекрасная бессмысленность.
И Тэпп понимал. Потому что показал мне не это. В парке Иллюзий он нашел лазейку между двух голографий, и я увидела коричнево-бурую траву — остаток газона, невысокий, но бурно разросшийся кустарник, листва на котором напоминала колючки, и старые скамейки у давно неработающего маленького фонтана — в грязной воде, скопившейся на дне чаши, плавали бледно-желтые листья и серая пыль.
«Ведь самое интересное в театре происходит за кулисами. Когда все перестают лгать и играть свои роли», — в его мысленном обращении, когда он закончил рассказ о том, как нашел это место, я почувствовала насмешку.
Струи фонтана Защитников привели нас на набережную. Я несколько минут всматривалась в зеленовато-серые воды, плавно и вальяжно бьющиеся о гранит, и презрительно скривилась: и тут голография.
«Смотри. Справа и внизу», — подсказал мне Тэпп.
Едва нашла это место. Потом, вычленив крошечный кусочек суши у монолитных опор набережной, увидела надпись красным во всю стену: «Они нас предали».
«Ее периодически удаляют. Но она появляется», — пояснил Тэпп.
«А кто наносит?»
«Тогда, когда снимал это, не знал. Но в прошлом году присутствовал на допросе одного из них. Их всегда вычисляют, кстати. Это активисты «ЗаСиМ».
С трудом верилось в это утверждение. Нам говорили, что движение «За свободу и мир» признали террористическим и давно уничтожили.