Мы, обнявшись, стояли в нашем переходе, смотрели в ночь за прозрачными стенами, исполосованную ярким светом фонарей, установленных по периметру ограждения уны. Чувствовала его крепкие руки на своей талии, спине. Под ухом, прижатым к его груди, вибрировал негромкий голос:
— Доверься мне. Не делай глупостей.
— Я так зла, что хочу их всех убить, — прозвучало капризно и обиженно, не похоже на меня.
Иоданир усмехнулся.
— Успокойся. Смерть не всегда выход, иногда это тупик.
Я вздохнула, отстранилась и заглянула в его лицо, в светлые безмятежные глаза, как обычно, заворожившие меня. Как же сильно хотелось вновь ощутить тепло и экстаз объединения… До злых слез.
— Что покажет эта проверка? — нервно облизала губы.
— Следы слияния. Но ведь необязательно говорить, с кем оно было, что-то подтверждать или отрицать. Ты помнишь пятый пункт третьего параграфа устава уны?
Сосредоточившись, рассеянно поскребла ногтем нашивку лидера на его форме.
— Я имею право сохранять молчание при внутренних разбирательствах. Тогда администрация передаст дело Управлению или правоохранителям, это зависит от проступка, — воспроизвела строчки.
Коротко улыбнувшись, Тэпп провел рукой по моей щеке, обхватил затылок, зарывшись в растрепанные волосы.
— Вот и молчи, Мия. Пусть передают. Все будет хорошо. Доверься мне. Доверься.
Обжег поцелуем.
… Это случилось около полудня. Как раз покинула кабинет Лейды после двух часов проклятой проверки реакции, эмоционального фона, ассоциативной памяти и еще часа в поле психографа, регистрировавшего отклик на мыслеобразы.
— Все чудесно, Мия. Я уверена, ты не нарушала правила. Кер Идена просто перестраховался, — сказала на прощание ди-психолог. Противоречие между ее милой улыбкой и холодным напряжением во взгляде разозлило и позабавило одновременно.
Ведь она знает, что я нарушила правила, готова закрыть на это глаза и теперь обдумывает, как выйти из опасной ситуации. Видимо, в ее уравнении Лита Идена тоже не было, как и в моем. Что ж, если бы не столь привычное и практически узаконенное везде лицемерие, позирование на камеры службы безопасности, мы с ней могли бы сесть вместе, обдумать тактику. Тем более что мой сон очень удачно подсказал, как могу действовать…
В мысли ворвался короткий, но будто насквозь пронзивший мозг звук сигнализации. Первая серия, после вторая, еще более высокая, от которой передернуло и заныли зубы. Несколько студентов, оказавшихся вместе со мной в том же проходе, на секунду застыли, а потом, встревоженные, заторопились в рекреацию поблизости, к информационному голоэкрану.
Но дойти мы не успели. Над головами раздался автоматический голос:
— Внимание, студенты и преподаватели «Пикса три». Всем необходимо немедленно разойтись по своим комнатам. Инструкции о дальнейших действиях будут даны позже. Вводятся ограничения по пункту 7.5 устава. Передвижение без разрешения администрации уны запрещено.
— Что происходит?
— Что это? — раздались за спиной раздраженно-изумленные голоса учащихся, их вновь прервало автоматическое сообщение:
— Внимание, студенты и преподаватели «Пикса три»…
Оглядевшись по сторонам, увидела испуганные побледневшие лица. Подумалось, что мое собственное не слишком от них отличалось.
— Расходимся! — прозвучал со стороны рекреации зычный приказ кого-то из администрации или же преподавательского состава. — Все слышали: расходимся!
Сбросив оцепенение, я опрометью бросилась в свою комнату. Интуиция подсказала, что ответ найду в Сетях… Если не закроют доступ. Кажется, пункт 7.5 устава предполагал это.
Долго тянуть не решилась, поэтому, скрывшись за углом, достала из сумки планшет, активировав. На нужное наткнулась сразу — ролик был в Сети Рийска, которая пока работала.
— Сограждане, друзья, единомышленники, — со скорбным лицом говорил мужчина на экране планшета. Внимание привлекла его одышка, испарина на белом высоком лбу и траурная лента, закрепленная у правого плеча, выделявшаяся на фоне темно-серого костюма. — Сегодня мы потеряли нашего лидера, вождя, авторитета для каждого гражданина Дель-Эксина, Ровальда Базеля. Мы все безмерно скорбим об этой утрате…
Слова нагромождались друг на друга, громыхали и хрипели, но проходили мимо моего осознания. Похолодевшими пальцами я вцепилась в планшет, отсутствующим взглядом смотрела в лицо говорившего и старалась осмыслить всего одну фразу: президент мертв.
— Что ты здесь делаешь? — раздался грубый вопрос над ухом.
Вздрогнув, очнулась, взглянула в лицо незнакомого мужчины, раздраженное, с искривленными от неприятия губами. Судя по знакам на плечах, сотрудник администрации уны.
— Простите, задержалась. — Мгновенно убрав планшет в сумку, я отвернулась и быстро направилась в корпус общежития.
Предположение было верным: когда пришла в комнату, доступ в Сети уны и местную был закрыт. Оставили лишь подключение к модулям и учебным блокам «Пикса три».
Президент мертв. Неудивительно. Или удивительно? Сколько ему было? Кажется, сто четыре. Хотя со всех плакатов, голографий, инфоэкранов и прочих носителей на граждан взирал солидный мужчина в возрасте, но с хитрым, умным взглядом, с молодившими его острыми скулами, высокими бровями, все знали: этим голографиям лет тридцать, а то и больше. Ровальд Базель уже давно не появлялся на публике, его устами говорили многочисленные секретари, помощники, премьер и прочий штат чиновников. Ходили слухи, что на самом деле лидера и первого человека в стране давно нет, что он умер или выжил из ума, а у власти просто приспешники, те, кому крайне невыгодна кончина и недееспособность покровителя…
Ну, видимо, что-то изменилось. Одни люди решили сместить других… Президент мертв. И вместе с ним мертв старый Дель-Эксин, старые правила, договоренности и законы. И это плохо. Очень. Поэтому жизнь замерла не только в уне, не только студентов отделили друг от друга, заперев в комнатах, в каждом городе сейчас установлен комендантский час и запрет на собрания.
Президент мертв. Критическое положение, чрезвычайное.
Отложив ставший бесполезным планшет, я легла на кровать, уставилась в потолок. В комнате была установлена комфортная температура, но по коже продирал мороз, меня трясло, а сердце гулко колотилось, его стук противно отдавался в висках.
В последний раз власть менялась тридцать четыре года назад. И тогда Дель-Эксин умылся в крови граждан. Митинги, пикеты, столкновения… Затем — страшный дефицит, реформы, криминальность, голод, сегрегация. Об этом рассказывала мама, пока была здорова. В одном из уличных боев погиб мой дед… Мать и бабушка с трудом выжили в тяжелых условиях.
Именно с легкой руки Базеля в стране появились неотмеченные: так лидер отделил (или обделил) тех, кто не желал принимать его политический курс, от лояльных. Неотмеченные поселились в собственных общинах, кварталах, держались вместе, потому что, по сути, не имели никаких прав. До сих пор убийство или же причинение вреда человеку, не носящему ди-чип, не несет никаких катастрофических последствий для виновного. Крупный штраф и пометка в личном деле — самое суровое наказание, которое помнит судебная система.
Мама воспользовалась первой же возможностью изменить свой статус. Я подозревала, что в ее безумии виноват не только дар, но и сама жизнь: она стала чужой для неотмеченных, но и в элитный мир Дель-Эксина не вошла. Никто. Ноль, к которому искусственно приставили единицу. Уродина. Отщепенка, продавшая себя за блага.
Я, как плоть от плоти ее, такая же.
Теперь власть сменилась. Сменятся и настроения общества. Кто на этот раз будет под ударом? Тогда вырезали неотмеченных, а сейчас кого? Судя по всему, неблагонадежных, того, кого сочтут таковыми… И как раз отношусь к ним. Как дочь своей матери.
Темнело. За окном грязной серостью наливался вечер. Свернувшись клубком, подтянув колени к животу, смотрела в него, дрожа, подавляя страхи, сглатывая колючий комок слез, застрявший в горле. А потом я встала, переоделась в тренировочный костюм, приблизилась к дверной панели, сосредоточилась.