КОГДА Катя вспоминала свою жизнь до начала гражданской войны, она представлялась ей ровной полосой, окрашенной почему-то в зеленый цвет. Может быть, потому в зеленый, что уж очень много садов было в Тополянске. Но внезапно ровная полоса эта превратилась в целый ряд странных зигзагов.
Встреча с таинственным монахом, разрыв поезда, блуждания по пустой станции, приезд в Москву, больница — все это сменялось быстро, словно в кинематографическом фильме. Даже странным казалось, что на протяжении всего нескольких месяцев можно было пережить столько разных, непохожих друг на друга событий. Но затем, после этих чудных зигзагов жизнь снова превратилась в однообразную прямую полосу.
Катя изо дня в день няньчила ребенка, слушала брань своей хозяйки, топила печку, мыла посуду, стояла в очередях за манной крупой или за керосином. За все это время ей только два раза удалось сбегать к Зине. Хозяйка страшно сердилась, когда Катя куда-нибудь отлучалась и во избежание лишних криков Катя предпочитала сидеть дома. Тем более, что ребенок (его звали Ваней) к ней привык и обращался с нею куда любезнее, чем с своей матерью.
Фамилия Катиных хозяев была Китовы.
Китов служил кассиром в каком-то из отделов ВСНХ и получал хороший паек.
Это был молчаливый человек, с виду добродушный, но всегда словно что-то скрывавший. Он никогда не кричал на Катю, никогда не говорил ей грубостей, но Катя тем не менее его как-то всегда опасалась.
Хозяйка — Марья Кузьминична — была женщина взбалмошная, крикливая, и Катя не раз принуждена была себя сдерживать, чтобы не ответить ей как-нибудь слишком резко. По своему больничному опыту она знала, что поддерживать глупые ссоры не следует. Поэтому жизнь текла сравнительно мирно.
О своих родителях, о Пете Катя старалась просто не думать. Все ее прошлое как-то откололось от нее. Вспоминать значило только себя расстраивать.
Так прошло три года.
За эти три года в жизни советского государства произошло много очень важных событий. Красная армия захватила весь юг; последний оплот белых — Врангель — был вытеснен из Крыма и бежал в Константинополь. Гражданская война кончилась. Вместе с тем был объявлен декретом переход к новой экономической политике. В Москве один за другим стали открываться магазины, на рынках появились продукты, люди показывали друг другу только-что появившуюся белую красиво разрисованную бумажку — червонец.
Катина хозяйка стала допекать своего мужа.
— Ишь, вон Локудров жене две пары ботинок подарил, да шелковое платье. Теперь все опять пошло по-шикарному, а я вон в веревочных туфлях хожу, А Синюгины вон в театр чуть ли не каждый день ходят и в первом ряду сидят. А чем мы хуже их? Небось, еще и получше!
Китов кивал головою, но отмалчивался.
Однажды весною он вернулся домой в более оживленном настроении, чем обычно, и принес бутылку вина и закусок.
Вечером он долго шептался о чем-то с Марьей Кузьминичной.
На другой день та пошла с Ваней по магазинам и купила много хороших вещей и себе и мальчику.
А через несколько дней Марья Кузьминична объявила, что они лето проведут на даче.
Это вносило некоторое разнообразие в скучную жизнь. Катя была очень рада опять увидать леса и поля, тем более, что весна стояла чудесная.
Дачу наняли в Звенигородском уезде, то-есть была это вернее не дача, а деревенская изба, но изба очень чистая и светлая.
Из окна видна была река Истра, а за нею — холмы, поросшие лесом.
Это было лето двадцать четвертого года.
Катя гуляла с Ванею по молодому лесу, наполненному пением птиц и шорохом листвы. Ваня гонялся за бабочками, а Катя сидела в тени на мягкой зеленой траве и всею грудью впитывала в себя сладкий лесной аромат. От одного этого ощущения солнца, тепла, лета сердце уже трепетало от радости. Как-будто больше ничего и не нужно. Правда, где-то в глубине души сосал тоскливый червяк — мысль, что вот сейчас опять придется итти домой, возиться с грязным бельем и посудой, слушать глупую болтовню.
Но легко было не думать обо всем этом. Вот она, настоящая жизнь, а остальное пройдет. Не век же ей жить у Китовых. И тотчас приходила мысль: ну а если не жить у Китовых, то куда деться?
В этот миг вдали по лесу разнеслись какие-то странные звуки. То не был топор дровосека и не стук едущей по шоссе телеги.
— В барабан бьют! — воскликнул Ваня.
В самом деле, это больше всего было похоже на звук барабана.
И в то же время по лесу разнесся слегка дребезжащий напев трубы.
— Пойдем, посмотрим, — сказал Ваня, — что это?
Катя встала с земли и они пошли на звук грубы, ломая под ногами тоненькие веточки.