Когда мы доехали, Алешенька быстро попросил звонок, а меня повели в комнату допроса. Задавали какие-то тупые вопросы. Типа, кто он мне? Зачем дрались? Какая цель?
Я старался отвечать невнятно. Да какая разница, зачем мы дрались. Два взрослых мужика, не сможем разобраться?
— Господин Дуров, пройдите, пожалуйста, — послышалось, когда я вышел из комнаты.
Голос дежурного звучал с уважением — даже осторожно. Мы с Лехой одновременно подняли головы.
Михаил Иванович выглядел грозным и злым. Конечно, кто же поможет сыночку выйти из участка без вопросов?
Он выглядел злым, но по рассказам отца, добрый. Седые волосы, идеально выглаженный костюм, лакированные туфли. Видно, что человек высокой должности.
— Что опять? — спросил он у Алешеньки с ледяным спокойствием.
— Маленькое недоразумение, — тот даже попытался улыбнуться. — Подрались. Ну, знаешь, бывает. Просто с другом повздорили.
Он кивнул в мою сторону.
Чего? Друг? Он что, сейчас мне помогает? Или хочет подставить? Хрен его знает.
— С кем? — спросил я наверняка.
— Мы же друзья, да? — зашипел он сквозь зубы. Он будто угрожал мне, но глаза говорил обратное.
— Ага, вроде того, — тихо ответил я, все равно ни фига не понимая.
— Ну, так вот, — он опять повернулся к отцу, — просто поспорили. Знаешь ведь, нервы сдали.
— Нервы? — он осмотрел нас обоих. — Вы все в крови. И вы это называете спором? Дружбой? — Михаил Иванович пытался говорить спокойно, но было видно, что он на грани.
— Ага, пап. Мы страстные, по-хоккейному. Белорусы бы нас поняли, точно.
— Господи... — выдохнул отец Алешеньки, — Идиоты, вы меня доведете скоро со своей страстной дружбой.
— Ну, какие есть, пап. Все нормально, нас зря сюда повели.
Отец не выдержал.
— Оформите выход, пожалуйста, — бросил он дежурному. — Я поговорю с этим... страстным другом по дороге домой.
Через пару минут нас и в правду отпустили. До этого Михаил Иванович куда-то позвонил и скорее уехал. Точно дела какие-то важные.
— Спасибо, — буркнул я Дурову, доставая из маленькой сумки синюю кепку. Нет, чтобы носить в универ тетради и ручки. Только кепка и кошелек с правами и наличкой.
— На здоровье, — бросил он и первый вышел из участка. Я за ним.
Но мы быстро остановились, заметив Лену и Таню, грозно идущих на нас.
— Лена-а-а, — протянул Алешенька, раскрывая руки для объятий.
Но Дурова только ударила его в солнечное сплетение, от чего он согнулся пополам.
— Вы! Два идиота! Меня дядя Миша попросил вас забрать отсюда, идите в машину, придурки! Целые оба, сама вам сейчас лица сломаю! — громко отчитывала нас Лена, мило топая ножкой по полу.
— У меня машина тут, неподалеку, сам поеду, спасибо за предложение, — ответил я, не поддаваясь на ее злющий вид.
— С такой-то рукой? Хочешь вообще кони двинуть? — запротестовала она, кивая на мою руку.
Я посмотрел на ладонь, потом на предплечье. Вся правая рука была в крови. Странно, я даже не почувствовал. Наверное, острые камни поцарапали. Этот Алешенька не смог бы.
— У тебя права есть? — спросила она у Тани, — ай, забыла. Из-за вас деменция быстрее настигнет, дебилы. Отвези его домой, он у нас нежный, не поедет на моей.
Лена закатила глазки и села за руль, но сначала помогла брату сесть на пассажирское сидение.
— Ходить сможешь? — наконец подала голос Таня, когда машина Дуровой повернула за угол.
Я что, ног лишился, или что? Это просто драка, не умер же.
— Не инвалид, справлюсь, — выдавил я, уверенно идя вперед.
Минут через пять мы оказались на том же районе, где была драка. В метрах десяти стояла моя машина. Я подошел к ней, открыл дверь и протянул ключи Тане. Что-то она стала вообще молчаливой. Недалеко еще и до печальности.
Она села за руль и завела машина. Сев рядом, я застегнул ремень безопасности и приоткрыл окно.
— Где твои права? — спросил я, усмехнувшись.
— В Караганде. Ты зачем подрался с Лешей? Что вы не поделили?
Тебя не поделили, дурочка...
Я ничего не ответил и повернулся к окну, а потом снова посмотрел на нее:
— Какая тебе разница? Не поладили и все. Рожу начистил этому позеру, — злость снова накрыла меня.
Снова перед глазами картина, как он по-собственнически целует ее. Теперь-то для них мы пара. И я ему лицо сломаю, если он подойдет к ней ближе, чем на пять метров.
— Вам только повод дай для драки, — отрезала Воробьева, уверенно держа руль. Ну, молодец, удивила.
— Поедем молча, — предложил я, закрывая глаза.
На самом деле мне хотелось слушать ее голос вечно. И целовать хотелось, но я не мог. Мне хотелось, чтобы она сама решилась на это.
Закатив глаза, она продолжила вести машину, а через пять минут остановила у торгового центра.
— Зайду в аптеку. Спорим, у тебя дома и парацетамола не будет? — Таня неловко рассмеялась и быстро вышла из машины.
От скуки я достал телефон и начал листать галерею. И как-то дошел до фотографий, которым было лет восемь. Спасибо облаку за хранение таких ценных фото. Фото, где мы с Таней обнимаемся как друзья. Но только сейчас я замечаю, что на экране она смотрит на меня. Я на нее тоже смотрю, но как на подругу. А Воробьева — нет. Эти глаза я узнаю. Такими смотрят на тех, кого любят. А сейчас я и мечтать не могу о том, чтобы она хоть раз так посмотрела на меня.
Но точно знаю, что больше так глупо не поступлю. И не отпущу ее. Добьюсь ее «да».
В это время зазвонил телефон Воробьевой. Забыла опять. Взяв, я решил выключить звук, подумав, что она сама ответит. На дисплее был контакт «папул-я». Да-а, все девчонки так мило записывают родителей?
Внутри все сжалось. Отвечать или нет? Это ведь не мой телефон. Но и звонок может быть срочным. Вдруг что-то случилось?
Сделав глубокий вдох, я уже собрался принять вызов, но дверь резко открылась и Таня села на водительское место.
— Ты что делаешь? — спросила она, наблюдая, как я держу ее телефон.
Протянув мобильник ей, я сказал:
— Твой папа звонил, ответь — может, срочное что-то.
— Ой, опять волнуется. Думает, что я не поела или плохо отдыхаю. Это так мило с его стороны, — Таня улыбнулась мягко, почти по-домашнему.
И в этот момент мне вдруг захотелось просто обнять ее и больше не отпускать. Иногда она светится, как солнце.
Можно вообще заменить солнце ею — лично для меня разницы не будет абсолютно никакой.
Но папе она все-таки перезвонила. Поговорила пару минут и, сказав, что тоже его любит, отключилась.
— Я же говорила. Папа курицу с картошкой приготовил, говорит, ничего не ела, приезжай и поешь срочно, — Таня снова нежно улыбнулась.
— Завидую тебе, — искреннее поделился я. В такой момент, как этот, врать — значит потерять все.
— В смысле?
— У моего отца столько работы, что я его только по вечерам вижу, когда у них ужинаю.
С папой у меня нормальные отношения. Бывает, что можем поссориться, но мама нас быстро мирит.
— Сделай ему подарок маленький. Твоему папе точно понравится, что сын помнит, какие вещи ему нравятся.
Я лишь кивнул и мы продолжили путь. Не хотелось об этом думать долго. У мамы спрошу, она точно скажет, что стоит дарить.
— Здесь поверни налево, — указал я, помня, что она ни разу не была у меня дома и не знает дорогу.
Через минут пять мы удачно доехали до нашей улицы. Выйдя из машины, я первым подошел к подъезду, открыл дверь и пригласил войти сначала Тане. Следом зашел я и мы вместе поднялись на шестой этаж.
— Красивый у тебя дом, — сказала Воробьева, проходя по коридору, задерживаюсь в дверях комнат, пока я доставал тапочки.
— Я сделаю чай, располагайся пока в моей комнате. В зале пока полный бардак, не заходи туда. Слева моя комната, справа гостевая, не обустроенная, — уверенно говорил я, протягивая ей удобные тапки, чтобы ноги не замерзли.
Она послушалась, надела тапочки и исчезла сразу. И только по шуршанию пакета было понятно, что она делает. А я пока готовил чай, думая, что нужно бы и еду приготовить. Нельзя гостя без еды оставлять. Мать родная учила всегда.