Закрыв окно, я вернулась в кровать, заранее проверив время на часах. Пять утра. Было еще темно, но я уже проснулась. Кучу дел по дому. Родители в этот раз не приедут, поэтому все легло на мои хрупкие плечи.
Умывшись и почистив зубы, я пару минут простояла под горячими струями и быстро вышла из душа. Теплее не стало, зато успокоилась и отпустила этот сон.
— Кошмар... — прошептала я, зевая уже пятый раз.
Сделав крепкий кофе, я с кружкой в руке вышла в сад. Села в кресло-качели, посмотрела на хмурое небо и включила телефон. Вдруг мама звонила?
Но от нее ни одного смс или звонка. Также еще плюс десять пропущенных от Матвея. Лена больше не звонила, а Валя оставила только сообщение. Пожелала хорошего отдыха и попросила написать, когда вернусь.
Возвращаться домой... — эта мысль убивала меня. Как мне посмотреть в глаза Матвею и какой ответ дать?
Из-за непонимания себя и страха перед чувствами, я не позвонила сегодня никому. Не поговорила ни с кем, кроме старенькой кошки, которая случайно взбрела в садик. И весь день я только и делала, что убиралась, готовила маленькие порции разной еды и рассматривала старые фотоальбомы, где я была маленькой.
Беззаботное детство... Тогда самым сложным решением было выбрать, какое мороженое брать: ванильное или шоколадное, какую куклу: Барби или Кена...
Вечером, когда я уже мыла посуду с ужина, бабуля Августина все-таки зашла. Слава Богу, с пустыми руками. Я еще ее прошлую порцию не доела.
— Будете равиоли, ба? Сама готовила, — спросила я, доставая посуду из шкафчика.
— А что это? Я таких блюд не знаю, дорогая. В мои годы мы картошку только ели, да яйца.
— Ну, это пельмени, но по-итальянски, ха-ха, — я наложила в тарелку квадратики из теста и положила перед бабулей.
С удивленным выражением лица она попробовала и улыбнулась. Я знала, что это будет вкусно. Не зря мама заставляла смотреть каждый раз на то, как она готовит. Теперь могу хвастаться вкусной едой.
— Вкусно-то как. Сама готовила? — я смущенно кивнула, — ты же моя хорошая. Золотые у тебя руки! Ты уже ела? И себе наложи, поешь, а то худая какая!
Ответив, что уже поела, я сделала кофе в турке и села перед бабулей.
Даже эта чертова турка напомнила о Матвее. «Капучино-экспрессо» чертово! Зачем в голову лезет?! Не дает нормально подумать. Сейчас единственный человек, которого я хочу видеть — баба Августина. Ну реально. Она ничего не знает, не задает вопросы и не лезет с советами.
— Что-то ты грустная, внученька. Что случилось? Делись, легче станет, — сказала она, сама убрав свою тарелку в раковину. Я хотела помочь, но она не дала.
— Да все нормально, просто устала немного. Весь день убиралась, — соврала я, улыбнувшись.
— Так не смотрят, когда просто от работы устали. Так смотрят, когда от людей устали и душа болит, — шепнула баба Августина и взяв меня за руку, встала и потянула на улицу. Заставила надеть новые кроссовки и снова взяла за запястье.
Я шла за ней послушно, не догадываясь, куда она меня ведет, но доверяя ей. В итоге, минут через десять мы оказались и речки. той самой злосчастной речки, что забрала жизнь моего самого близкого человека после родителей и сестры.
— Зачем мы здесь? — непонимающе спросила я и повернулась спиной к реке. Не могла смотреть. Было больно.
— Я тоже, как и ты, помню тот день. И в отличие от тебя, я была свидетелем, без возможности помочь. Я хочу, чтобы ты знала: единственной целью твоего дяди при жизни было видеть вас счастливыми. Он рос при мне, с восемнадцати лет работал, а когда его сестра, твоя мама, забеременела, он дал обещание сделать ее и ее детей самыми счастливыми. Сам он всегда улыбался и помогал всем, кто нуждался в этом. Василий переживал о вас больше, чем ваши родители. Знаешь, что он сказал мне за день до своей... смерти?
Я покачала головой. Не знаю.
— Он сказал, что улыбка его убивает. Что в душе он плачет, но старается всем улыбаться. Василий был другом для всех. Все его любили и не видели его грустным. А ночью он умирал от невозможности грустить перед другими...
Слезы начали катиться по щекам сами по себе. Дядя... Как я скучаю по нему. Он был самым лучшим мужчиной в моей жизни после папы. Или даже наравне с ним стоял. Почему он ушел так рано?..
— Расскажи дяде все, что на душе, — я не сразу это услышала, а когда повернулась к бабушке, она уже была далеко.
Подойдя к берегу, я села на песок, прижала ноги к груди, обняла их и заплакала.
«Дядя, мне так плохо. Помнишь, как нам было весело в детстве? Ты тогда улыбался... Неужели, это было ложью? Прости меня, ладно? Знай я о твоей грусти — первая бы побежала утешать.
Я не знаю, как быть, дядя. Кажется, он мне нравится, но я не знаю, что ответить. Я боюсь разбить себе сердце во второй раз. Мне было сложно рассказать ему о своих чувствах тогда, но он обидел меня и ушел. Я закрыла сердце на семь замков, а вчера он сам признался мне в любви.
Матвей такой хороший стал. Всегда помогает мне, шутит по-доброму и заботится обо мне. Скажи мне, какой ответ дать ему?..»
«Любить всегда страшно. А со страхами нужно бороться.» — сказал дядин голос в голове. И это те слова, что он сказал мне в тот день, когда я призналась ему, что мне нравится Матвей...
Просидев еще пол часа и мысленно поговорив с дядей, я напоследок помахала морю и ушла, вытерев слезы. Я должна вернуться. И дать свой ответ.
«Пока, дядя», — мысленно сказала я, крепко держась, чтобы не зареветь с новой силой.
Всю дорогу от реки до дачи я держалась молодцом. Конечно, руки теперь болят от ногтей, которые я вонзила в ладони, чтобы не зареветь, но это пройдет. Буду дома, у мамы в объятиях и буду плакать сколько угодно. А потом пойду и поговорю с Матвеем.
Открыв калитку, я прошла внутрь и шмыгая носом вошла в дом. Собралась переодеться, но...
— Матвей? Откуда ты узнал?!