На аэродроме ему дали рюкзак со снаряжением, снайперскую винтовку так непохожую на СВД, переодели в песочного цвета форму. Винтовка легла в руки дружески, и Василий Павлович, подумал, что легко с ней сладит.
В Сирии, на базе, его встретила некая Катя, миловидная крашеная блондинка, чем-то похожая на польскую актрису Полу Раксу, которая нравилась семнадцатилетнему Петрову. Он решил, что ей лет сорок или даже меньше.
- В вас невозможно не влюбиться, - оглядев ее, не смог не сказать Василий Павлович, решивший до смерти говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Он побаивался женщины, казалось, созданной не для него (как Пола Ракса), но для другой какой-то жизни, в которой он мог бы быть разве что разносчиком воды. Как Алладин из известной сказки.
- Таких слов я не слышала лет… много лет, - пристально взглянув, сказала Катя, голос ее был с едва заметной хрипотцой.
- А я много лет ничего подобного не говорил… - признался он, чуточку краснея.
- Судя по всему, вы замечательно себя чувствуете в этом… в этом климате?
- Да, - подумал Василий Павлович о чудодейственных таблетках Андерсена.
- Знаете, что я вам скажу, чтобы вы меня до конца понимали… - тут на улице что-то пустое и медное с грохотом упало на асфальт, как бы возвещая начало следующего акта жизни.
- Что? – не отреагировала на звук Катя. - Я знаю, что вам понравилась, и знаю, что вы принимаете таблетки. А чтобы вы меня понимали, скажу, что это я напросилась вас встретить. У вас такой взгляд…
- Какой? - с неприязнью спросил Василий Павлович. Он не любил быть в центре внимания.
- Интеллигентный и в то же время прямой, как у боксера. Вас можно читать. Как Чехова.
- Что ж, - можете меня полистать, - сказал Василий Павлович. - Но заранее скажу, что я не Чехов, а Василий Павлович. И вряд ли Чехову понравилось бы имя «Вася»…
- Впрочем, мы говорим чепуху невпопад. Вряд ли вы станете это отрицать.
- Не буду, - у Петрова загорелись уши. Он не любил своего имени, считая его простецким.
- И давайте жить проще, нам немного осталось, - сказала, с интересом разглядывая будущего любовника.
- Давайте, - подумал Василий Павлович о своей комнатушке в Тартусе. «Такую женщину в нее не пригласишь».
- В таком случае прямо сейчас мы поедем в Дамаск, в Старый город, и сядем там, в кафе с кондиционером. Есть там одно местечко и закуток, из которого можно подсматривать за жизнью, не боясь, что она вас обнаружит.
- Как хотите…
- Фу, какой вы противный! «Не буду», «как хотите»… Чувствуется, не дамский вы угодник,- они говорили, не думая, ведь времени на раздумья не было, всего ничего на все…
- Я не отпущу вас не на минуту… - сказал Василий Павлович. – Такие слова и длина фразы вас устроят?
- Устроят. Имейте в виду, что я, как и любая женщина, люблю комплименты.
- Комплименты будут. Но пока у меня получается выражать их лишь взглядом.
- Робеете?
- Еще как.
- Это пройдет, - ее теплая рука легла на его руку. - Поедемте?
Скоро они были на месте. Катя, спросив:
- Вы, конечно, предпочитаете русскую кухню? – и, получив утвердительный ответ, заказала окрошку, пельмени, всякое такое и водки. Принесли все быстро, они выпили (она всего полрюмки), поели и стали рассматривать друга. Катя это делала, куря тонкую сигарету; пачка лежала на столе, на ней был изображен больной раком горла. Перевернув ее, чтоб картинки не было видно, Василий Павлович, спросил:
- Вы будете меня курировать?
- Да, – добавила, прямо посмотрев в глаза. – Всего неделю.
- Пока я не войду в курс дела?
- Да, - кивнула. - Вам надо познакомиться с людьми, с климатом, выбрать себе направление. И еще, я должна вам сказать, чтобы между нами не было неправды…
- Что сказать? - почувствовал неладное Петров.
- Примерно через две недели я умру. А вас я выбрала, потому что из прибывших вы всех моложе, и потому… потому симпатичнее.
«Умрет через две недели!» - не услышал Василий Павлович вторую ее фразу и спрятал глаза под стол, то есть уставился на свои кроссовки, которые следовало бы помыть. Никогда он не чувствовал себя более несчастливым, чем в эту минуту, разорвавшую надвое самое счастливое его время.
- Перестаньте переживать! Вы теперь в совершенно другой реальности, а в ней свои законы. Я ведь вам нравлюсь?
- Да, очень, - признался Василий Павлович, подняв глаза.
- В таком случае, давайте, будем жить! Жить вдвоем! Жить, а не умирать.
- С преогромным удовольствием, Катя… Можно я сяду рядом с вами? Мне не терпится распустить руки…
- Это потом, - улыбнулась. - А сейчас мы положим - чтобы не думать о пустом, что примерно через две недели я уеду в Дубну, в которой у меня небольшое предприятие по сборке компьютеров, и мы никогда более не встретимся, потому что престарелая мать не отпустит меня от себя…
- Дубна, компьютеры – это не романтично. Давайте, через пару недель я уйду со своей винтовкой в пустыне, а вы будете ждать меня до глубокой своей старости…
- Ты хитрый, - перешла на «ты» Катя. – Хочешь, чтобы я сорок лет ждала тебя, а не жила со всеми удобствами в Дубне, пользуясь услугами шофера, личного повара и модельера?
- Ты зря это сказала, - насупился Петров. - Давай сделаем так. Ты будешь ждать меня как Кончита ждала Резанова, а я буду рад, что ты не испытываешь лишений, и умру легко, и последнее, что я увижу – твой образ.
- Декаденщина какая-то, VII век. «Сама садик я садила, сама буду поливать», - засмеялась Катя. – Мы просто не о том думаем, не то переживаем. Хорошо, что нас никто не слышит. Кстати, ты принимаешь таблетки?
- Красные, длинные? Да.
- Не забывай это делать…
Петров знал, что рак предстательной железы, как и многие онкологические заболевания, приводят к импотенции. Он не расстроился, это вспомнив, потому что верил в длинные красные таблетки как в панацею.
Понаблюдав с видимым удовольствием за Петровым, ставшим почти что личной собственностью, Катя сказала:
- Сейчас я удалюсь минут на полчаса, а когда вернусь, в моей комнате будет много-много моих любимых цветов. Ведь так милый?
- Естественно, - сказал он, и Катя, вручив ключ, ушла.
Конечно, нельзя было сказать, что Василий Павлович был покорен Катей до глубины души. Она была земной симпатичной женщиной, она была единственной, и это его устраивало, ведь в богинь он уже давно не верил. Более того, он осознавал, что и он для Кати вовсе не бог, но подвернувшийся мужчина. Случайный. И ей, как режиссеру театра и единственной актрисе надо было сыграть с этим мужчиной самую последнюю пьесу, которая по обстоятельствам обязана стать самой гениальной в мире. И он, Василий Павлович, каким-то чудом попал не в пропахшую формалином палату, не в морг, а на сцену, и не театральную, но самую настоящую сцену жизни, в которой он и герой-любовник, и просто герой, обязавшийся попрать смерть, убить ее из своей снайперской винтовки.
11.
Она пришла через двадцать минут. Комната была уже полна розами. Василий Павлович не стал экспериментировать с сирийскими цветами и прочей экзотикой (он давно не брал цветов, и потому все для него было экзотикой, кроме гвоздик), а купил розы разных цветов и постарался выставить вазы с ними так, чтобы красный цвет плавно переходил в розовый, а потом и белый. Катя не любила роз, но ансамбль ей понравился, и она искренне чмокнула Петрова в щеку.
Тот же, увидев ее, млел: Женщина была в свадебном платье.
- Ты что так смотришь? – спросила, чувствуя, что нравится.
- Ты такая красивая…
- Это потому что я первый раз выхожу замуж, - сказала она. И виновато добавила: