Много лет прошло с тех необузданных пор. Лювинг пристрастился к рому, который хранился в небольшом подвальчике под домом. Он был предназначен для бурного празднования в честь прославленного Джорэ Лювинга, но теперь это всего лишь ядовитое лекарство от несчастной жизни.
Он бросил все, начал тонуть во временном тумане алкоголя. В припадках ненависти к себе и искусству, крушил свою, ни в чем неповинную, мастерскую. Но позже случилось страшное. Лювинг решил очень хитро покончить с собой, не прибегая при этом к самосуду. Он решил больше никогда ничего ни сочинять, ни воспроизводить, ни творить. Он решил перебраться с кресла на большой диван, стоявший возле камина, чтобы никогда больше не двигаться и даже не думать, ибо гнилое вдохновение его в скором времени убьет.
Однажды Лювинг так сильно напился, что забылся в жутком сне, где он беспощадно тащил из себя свою душу и переносил ее в карман багрового дьявольского плаща. В ужасе он проснулся, вытер капли пота со лба, осмотрел комнату и выпил ещё. Тогда его разум впал в спячку, а точнее Джорэ начала мучать белая горячка.
Ночь будет долгой. В камине ещё тихо трещат угли. В приоткрытое окно начал тяжело вваливаться свежий воздух, предвещая не скорый рассвет. Вдруг, что-то хихикнуло в первом ящике комода, заскрипела ставня, дрогнула свеча, и стрелки часов неожиданно прошептали:
- Тихо, он услышит, уже скоро. Почему ты такой не тереливый?
- Этот болван спит сном непробудным. А нам уже пора готовиться к ее приходу. Надо всех будить.
Джорэ продрог, неприятный холодок быстро пробежал у него под кожей. Он отогнал от себя мысль о том, что он сошел с ума. Стало тихо, спокойствие снова вернулось, но тут же тишину пронзил тонкий голосок, который протяжно издавал мелодичные писклявые звуки. Голосок робко пропел начало какой-то странной, но веселой песенки. Глаза Лювинга открылись и больше не закрывались до утра. Лювинг удивлённо наблюдал, как пританцовывая вылетали кисти, краски и другие принадлежности для рисования из комода. Он протирал глаза и не верил в то, что сейчас происходит в его мастерской. Чистый холст, что-то негромко бормотал и напевал ту же незнакомую песенку. Кисти окружили его и начали весело творить картину.
Тело обескураженного Джорэ Лювинга было парализовано от того, что он уже давненько не двигался. Все попытки Лювинга сдвинуться и разогнать толпу оживших предметов были тщетны. Он гневно глядел на холст, на появляющиеся из неоткуда мазки, на летающие кисточки. Вдруг послышался где-то в затылке женский голос. Лювинг, как творец искусства, сразу же вспомнил о Музе. Эта дева, которую он ждал уже очень много лет, наконец явилась. Гений не созерцал ее, только лишь довольствовался прекрасным голосом, упрекающего его за его скудный образ жизни. Он внимал ее слова: "Ты ли это, Джорэ́льдиен? Не ты ли клялся, что не проживёшь бесплодную секунду? Твои ли глаза мне сейчас противны? В них пустота и ничего больше. Я вижу, тебе кажется странным мой подарок. Не горячись Джорэ́льдиен, а послушай одну историю. Жил на свете человек, которому был послан свыше великий дар. Но, вовремя не поняв в чем его истинное предназначение, какое творение сулит ему славу и признание, он сдался и начал травить себя. Узнаешь этого героя, Джорэ́льдиен? Послушай, ты должен знать правду, ведь ты уже на пороге, твой срок истек. Твой внутренний гений хотел творить красоту на холстах, твоя же творческая трусливая жадность убила этого гения. Я тоже ухожу, ведь ты скоро умрёшь. Смотри, наслаждайся своим, но одновременно чужим творением. Подумай, автором этого шедевра должен был быть ты. Что ты оставил этому миру? Ничего. Ты лишь украл созерцание у любителей искусства. Видишь это чудо? А ведь твоя гениальная рука могла бы все это сотворить сама, но все уничтожила твоя неопределенность. Она длилась слишком долго. А талант не должен погибать вместе с человеком, ты должен этот понимать. Подари свой талант новорожденному незнакомцу. Прощай, мой несчастный гений."
Глаза обливались обидой, тело неподвижно лежит. Лювинг увидел, что было на холсте и это было гениально. Из-за обиды, зависти, горечи, сердце Джорэ́льдиена Лю́винга встало. Он умер в раскаяниях, жалости к самому себе и главное, со знанием того, что он мог бы сотворить. Закрыв карие глаза, Джорэ молился и просил Господа о том, чтобы тот подарил его талант какому-нибудь мальчику из далекой страны. Ему всегда было жаль дикие народы, так как они не понимали искусства и не стремились развивать в себе какие-то творческие способности.
Отравившись своей жизнью, Лювинг, гений каких на свете не сыскать, наконец ушел в долгожданную свободу, которую ждал уже долгие несчастные годы.
В мастерской все затихло, раскатилось по своим местам. Утренняя синева разлилась по комнате.
Спустя восемнадцать лет, в племени Джатук-Маттака начали смешиваться краски и затачиваться угольные палочки, которые напоминают карандаши.