— Получилось! — воскликнула она.
— Да, — сказал я, и моё сердце совершило что-то невозможное в груди. — Получилось.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Шайба была забыта. Лёд, арена, весь мир сузился до расстояния между нами. Я видел в её глазах тот же восторг открытия, ту же решимость, что были во мне.
— А теперь, — сказал я, и голос мой стал низким и хриплым, — моя очередь.
Я не стал брать шайбу. Я просто закрыл оставшееся между нами расстояние и притянул её к себе. На этот раз не грубо, не отчаяния ради. Твёрдо. Намеренно. Как тот самый прямой, опасный и единственно правильный путь к цели.
— Это мой буллит, — прошептал я за секунду до того, как наши губы снова встретились.
И на пустом, холодном, священном для меня льду, под призрачными взглядами пустых трибун, мы наконец-то начали свою самую важную игру. Без свистков. Без судей. Только мы. И это было страшнее и прекраснее, чем всё, что я когда-либо знал.
Глава 10: Глубина резкости
ДЭЙВ
Весь день прошёл в каком-то сюрреалистичном тумане. Я выполнял свои обязанности: разбор игры, встреча с тренером, силовая тренировка. Но всё это было фоном. На переднем плане — только она. Её смех, когда Лиам рассказывал очередную дурацкую историю за завтраком. Запах её шампуня, когда она проходила мимо в коридоре. Быстрый, украдкой брошенный взгляд, от которого всё внутри сжималось в тугой, болезненный узел желания.
На льду утром мы не договорились ни о чём конкретном. Только обозначили поле. Но между нами повисло негласное соглашение: сегодня. Оно витало в воздухе, осязаемое, как влажность перед грозой.
После ужина я отправил ей сообщение. Деловое, на грани грубости.
Дэйв
Отчёт по Монреалю. В твоём номере есть принтер?
Я знал, что его нет. Она знала, что я знаю.
Ответ пришёл через пять минут, которые показались вечностью.
Амелия
Нет. Приходи, если важно.
Важно. Да, чёрт возьми, это было важно. Это было единственное, что имело значение. Я ждал ещё час, пока команда рассредоточится по своим делам: кто в бар, кто в игровую комнату, кто, как Гейб, просто на боковую. Потом взял случайную папку для виду и пошёл по коридору к её номеру.
Я постучал. Сердце билось так, будто я только что отыграл тройной овертайм. Дверь открылась. Она стояла на пороге босиком. Выглядела одновременно хрупкой и непреступной.
— Входи, — сказала она тихо и отступила, пропуская меня.
Дверь закрылась, и звук щелчка замка прозвучал громче, чем сирена на арене. Мы остались одни. Всё, что было между нами до этого — взгляды, случайные касания, поцелуй в коридоре — было лишь разминкой. Теперь начиналась основная игра.
Она стояла, прислонившись к стене у кровати, в своих чёрных леггинсах и большом свитере, и старалась дышать ровно. Но я видел, как быстро бьётся пульс на её шее.
— Папка, — сказала она, кивнув на брошенную мной на пол папку. Голос пытался звучать насмешливо, но получился сдавленным. — Твоя легенда разваливается, капитан.
— К чёрту легенду, — выдохнул я, снимая с себя пиджак и бросая его на стул. — Никаких легенд между нами. Только правда.
Я подошёл к ней. Она не отпрянула, но её тело напряглось, будто готовясь к удару или… к чему-то ещё.
— Мы с ума сошли, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза. В них была тревога, но не паника. Расчёт. Как у вратаря перед буллитом.
— Давно, — согласился я, касаясь её щеки. Кожа была невероятно мягкой. — И я не хочу лечиться.
Мой палец скользнул по её скуле, по линии челюсти, остановился на подбородке.
— Я знаю, что делаю, — вдруг сказала она, и в её голосе прозвучала непривычная твёрдость. — Я не девочка, Дэйв. У меня был… опыт. Но с тобой… всё по-другому.
Эти слова пронзили меня острее, чем любое признание в невинности. Она боялась не самого акта. Она боялась того, что он между нами откроет.
— Со мной — честно, — тихо сказал я. — Или не будет вообще. Выбирай.
Она выбрала. Не словами. Она потянулась и поцеловала меня первой. Грубо, почти отчаянно, вцепившись пальцами в мои волосы. Это был поцелуй не неопытной женщины, а той, что знает, чего хочет, но боится себе в этом признаться. Я ответил ей с той же яростью, подхватив её под ягодицы и приподняв, чтобы она обвила меня ногами. Мы двигались к кровати в этом сплетении, не разрывая поцелуя.
Мы упали на матрас, и она оказалась сверху, срывая с меня футболку, её пальцы скользили по шрамам на моём торсе.
— Боже, ты весь изрезан, — прошептала она, и в её голосе было не отвращение, а жадное любопытство.