— Предупреждаю сейчас, капитан Фрост, — говорю я, заставляя голос звучать плоским и нейтральным, как бетон. Вижу, как напряглась его челюсть. Хорошо. Пусть знает, что я не из тех, кого можно запугать хоккейным авторитетом.
Он требует, чтобы я звала его Дэйвом. Какая ирония. Он хочет фамильярности, но весь его вид кричит «держи дистанцию, я здесь бог».
Я улыбаюсь своей самой профессиональной, самой безжизненной улыбкой.
— В таком случае, Дэйв, советую идти к выходу.
Поворачиваюсь к нему спиной. Чувствую его взгляд на затылке — тяжёлый, изучающий. Он меня ненавидит. Или… нет? Иногда, в редкую секунду, мне кажется, он смотрит на меня не как на досадную помеху, а как на сложную головоломку, которую надо решить. И от этой мысли по спине пробегают мурашки.
Я отдаю команды по рации, мысленно вычёркиваю пункты. Всё под контролем.
Всё, кроме странного трепета под рёбрами, который появляется каждый раз, когда этот большой, молчаливый, невероятно собранный мужчина пытается меня «строить». Словно часть меня — та самая, что в пятнадцать красила волосы в синий и прогуливала школу — хочет посмотреть, как далеко я могу его завести, прежде чем он взорвётся.
Это непрофессионально, Эми. Очень непрофессионально. Но чёрт возьми, какое это… веселье.
В автобусе я устраиваюсь в первом ряду, за водителем, и утыкаюсь в планшет, пытаясь решить двадцать мелких проблем, которые всплыли из-за смены рейса. И замечаю. Замечаю этот старый, знакомый, липкий взгляд. Водитель, мужик лет пятидесяти, смотрит не на дорогу вперёд, а на меня. Точнее, на мою грудь.
Вот же ж… Я вздыхаю внутренне. Привыкла. Кажется, я должна была привыкнуть. У меня пышные формы, я «девочка в теле» — так мне когда-то «любя» сказала мама. Большинство мужчин при разговоре смотрят не в глаза, а ниже. Мои двадцать два «дикаря»-хоккеиста — приятное исключение. Может, потому что я для них как сестра-командир, а может, Дэйв с первого дня дал понять, что со мной — только на «вы». Не знаю.
Но этот взгляд… Он годится мне в отцы. И от этого вдруг становится противно и унизительно. Я думала, меня это уже не задевает. Оказывается, ещё как задевает. Есть над чем работать, как говорит мой психотерапевт.
Я делаю вид, что ничего не замечаю, вжимаюсь в сиденье, стараюсь дышать ровнее. И тут… тень. Большая, тёплая, пахнущая чем-то древесным и свежим — не потом, а просто чистотой. Дэйв грузно опускается на сиденье между мной и водителем, поворачивается ко мне спиной, и — вуаля — я как в крепости. Водитель теперь видит только его широкие плечи в чёрной толстовке.
Боковым зрением вижу, как Дэйв смотрит на меня. На мое лицо. Как будто ждёт реакции. Я продолжаю пялиться в планшет, будто там написана формула вечной жизни, но внутренне… внутренне я выдыхаю. Разжались кулаки, которых сама не заметила. Сердце, колотившееся от гадливости, успокоилось.
Спасибо. Спасибо, капитан. Но вслух я ему этого никогда не скажу. Потому что если начну — то, боюсь, не смогу остановиться. А нам с ним по этой узкой синей линии идти ещё долго. И сходить с неё — слишком большой риск.
Глава 3: Неуместная забота
ДЭЙВ
«Гадюки» в Бостоне — это всегда война. Не игра, а именно война. «Медведи» ненавидят нас лютой, исторической ненавистью, а их трибуны орут так, что звенит в ушах даже через шлем.
Третий период. Счёт 2:2. На кону — важнейшие очки для плей-офф. У нас большинство. Артём уже почти занёс шайбу, но их вратарь — чертов удачливый ублюдок — вытянулся в шпагате. Шайба отлетела ко мне, к синей линии. Я видел свободного Лиама у дальней штанги. Чистый пас. Стопроцентный гол.
И я… задумался. На долю секунды. Проклятая доля секунды. Увидел, как их защитник делает выпад, и вместо хлёсткого паса попытался обвести его. Глупо. Самоуверенно. Клюшка выскользнула, шайба ушла в нейтральную зону. Контратака. Гол.
2:3. Наши ворота пусты. Лиам в ярости бьёт клюшкой об перекладину. Я не смотрю ему в глаза. Не могу.
В овертайме мы выложились по полной. Гейб, мой тихий камень, сдвигал горы. Олли сделал невероятный блок-шот, хромая после него. Но счёт не изменился. Сирена. Поражение.
В раздевалке — гробовая тишина, нарушаемая только лязгом брошенной амуниции.
— Виноват, — говорю я в тишину, не глядя ни на кого, снимая нагрудник. — Мой косяк. Мой пас.
— Да забей, Кэп, — хрипит Артём, вытирая кровь с рассеченной брови. — Бывает.
— Не «бывает», — сквозь зубы говорю я. — Не в таких играх.