Лиам, уже в одних штанах, подходит и грубо треплет меня за волосы. — Завтра отыграемся. Не грызи себя.
Это их поддержка только усиливает глыбу вины у меня в груди. Они доверяют. А я подвёл.
Я дольше всех сижу в пустой раздевалке, под ледяным душем, пытаясь смыть с себя не грязь, а этот тяжёлый, липкий осадок. Боль в плече (после одного особенно жёсткого столкновения у борта) — просто фон, надоедливый гул.
Номер в отеле. Темнота. Я лежу и смотрю в потолок, прокручивая тот момент. Зачем я задумался? Что за тень мелькнула в голове? Может, усталость? А может, её лицо, которое я поймал в толпе после второго периода — сосредоточенное, с нахмуренными бровями… Чёрт.
Стук в дверь. В три часа ночи. Только один человек в этой поездке может быть настолько наглым, бестактным и… настойчивым.
Открываю. Она стоит в коридоре, в толстовке с капюшоном и спортивных штанах, без макияжа. При свете ночника выглядит на двадцать лет, а не на двадцать шесть. В руках — бутылка воды и маленькая белая таблетка.
— Ты принимал обезболивающее после игры? — спрашивает она, минуя все приветствия.
— Какое тебе дело? — звучит грубее и резче, чем я планировал. Боль и злость говорят за меня.
Её брови чуть взлетают, но голос остаётся ровным, профессиональным.
— Моё дело — чтобы завтра ты и ещё двадцать один человек были в строю и не валились с ног от мигрени или воспаления, — она протягивает таблетку. — Ты щурился всю пресс-конференцию. И это не напряжение. Это боль. Пей. И воду.
Я беру. Наши пальцы касаются. Её кожа тёплая, в отличие от моей, которую до сих пор пробирает внутренняя дрожь.
— Зачем? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло от усталости и этого странного сжатия в горле. — Просто делаешь свою работу? Координатор по доведению капитана до ручки?
Она смотрит на меня. И в её зелёных глазах нет ни вызова, ни привычной насмешки. Только усталое понимание и… что-то ещё. Что-то похожее на досаду.
— Да, — тихо, но чётко говорит она. — Координатор должен предугадывать потребности команды. Даже если капитан — упрямый баран, который предпочитает страдать молча.
Она разворачивается, чтобы уйти. Её плечи под толстовкой кажутся слишком хрупкими для того груза, что она на них тащит.
— Амелия.
Она замирает, будто получила лёгкий разряд. Не оборачивается.
— Спасибо.
Она просто кидает короткое «угу» через плечо и растворяется в полумраке коридора.
Я захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной. В ладони зажата таблетка, которая стала немного тёплой от её пальцев. Подношу ко рту, запиваю водой из бутылки, которую она принесла. Вода кажется вкуснее, чем должна бы.
«Амелия». Имя срывается с губ шёпотом, будто проверяя, как оно звучит в тишине. Оно обжигает. Не как пламя, а как глоток крепкого виски — сначала жжёт, потом разливается глухим теплом. Я в опасности. Она не просто врывается в моё расписание. Она врывается сюда, в это пространство между поражением и утренней раскаткой, куда я никогда никого не пускал. И самое чёртово страшное — я, кажется, уже не хочу её останавливать.
Глава 4: Три часа ночи и женский совет
АМЕЛИЯ
Я почти бежала по коридору обратно к своему номеру, сжимая в потной ладони рацию, будто она могла меня выдать. Его «Амелия» всё ещё звенело в ушах. Не «мисс Чейз». Не холодное, отстранённое «Чейз». Амелия. От его низкого, хриплого от усталости голоса оно звучало… опасно. Слишком лично.
Я ворвалась в номер, прислонилась к закрытой двери, словно от кого-то убегала. Сердце колотилось. Не от страха. От адреналина. От того, как он смотрел — будто видел не координатора, а женщину, которая принесла ему таблетку в три ночи. Идиотка. Непрофессионально. Сентиментально.
Мой телефон завибрировал на тумбочке. Групповой звонок. «Совет Див». Без них — никуда.
Я приняла вызов, и в трубке взорвался хор голосов.
— Ну, и как это — находиться в обществе двадцати двух накачанных тестостероном единиц? — тут же начала Ди, мой личный циник и боец.
— Никак. Чувствую себя их мамочкой-командиршей. Особенно с их капитаном.
— О, ты про Дэвида Фроста? — в голосе Ди послышался неподдельный интерес. — У него, говорят, зачётная жопа. По телевизору она то, что надо.
— Господи, Ди, ты неисправима. Обычная хоккейная задница, ничего интересного.
— Задницы — дело десятое! — вмешалась Кейт, наш главный эстет и ценитель мужской красоты.
— Важен грудак. Амель, дорогая, у них же там сиськи, в которые можно зарыться лицом! М-м-м?