— Да, это уж точно, — со знанием дела кивнул Председатель. — Должен перед вами извиниться, мистер Корд. Я вас недооценил — как, впрочем, и все мы. Зная, что я пристально слежу за вами с той самой минуты, когда вас воскресили, можно было бы ожидать от меня большей сообразительности… Что делать? Старею, наверное.
Джастин пожал плечами.
— Не хотите ли прогуляться? — спросил Председатель. — В коридоре никого нет, нам с вами никто не помешает.
Джастин понял: это не предложение и не просьба, а приказ.
— Да, конечно.
— Вы в самом буквальном смысле слова будете гулять на вершине мира, — ослепительно улыбнувшись, пообещал Председатель. Он напомнил Джастину кота, который держит в зубах пойманную мышь, еще не зная, что с ней делать.
Они вышли из приемной и зашагали по коридору по часовой стрелке. Хотя Земля была по-прежнему скрыта завесой тьмы, снизу высвечивались отдельные части. Особенно ярко светили морские побережья и берега рек — как будто кто-то раскрасил континенты и главные реки яркой флуоресцентной краской.
— Никогда не устаю любоваться этим видом, — признался Председатель. — Наверное, именно поэтому и поселился здесь, наверху.
— Значит, то, что пребывание здесь символически делает вас самым важным человеком на Земле, тут совершенно ни при чем? — спросил Джастин.
Председатель лукаво улыбнулся:
— Разве что чуть-чуть.
Наступило неловкое молчание, оба смотрели в окно на простирающиеся перед ними просторы Земли. Джастин решил, что светских разговоров с него достаточно.
— Слушайте, — сказал он, не глядя на своего собеседника, — по-моему, мне известно ваше мнение насчет моей инкорпорации. Не сердитесь, если я повторюсь, и добавьте то, что я упустил…
Председатель изумленно посмотрел на него:
— Пожалуйста, пожалуйста… Мне очень любопытно.
Джастин повернулся лицом к своему противнику:
— GCI, то есть вы, утверждаете, что в моей власти разрушить систему инкорпорации, которая по сути своей является добровольной. Я подрываю систему не только тем, что сам отказываюсь инкорпорироваться. Я еще и возглавляю Партию свободы и призываю людей отказываться от владения другими людьми… Все верно?
— Совершенно верно, мистер Корд.
— Хорошо… Я даю веру и надежду миллионам, которые решили, что больше не хотят быть инкорпорированными. Один человек, точнее, «один свободный человек», отрицающий существующий строй, дарит им такую надежду.
— Надежда — очень мощное оружие, мистер Корд.
— А для вас — очень опасное, — ответил Джастин.
Председатель кивнул.
— Чтобы положить конец массовым беспорядкам и насилию, — продолжал Джастин, — вам нужна моя активная поддержка. Со всеми трудностями она не покончит, но можно будет обескровить Партию свободы и «Боевое крыло». Ну как, пока все правильно?
— Замечательно. — Председатель едва заметно улыбнулся. — Пожалуйста, продолжайте.
— Ради достижения своей цели вы готовы отказаться от акций на сумму свыше миллиарда кредитов, подарив Ниле Харпер суперконтрольный пакет ее самой. И все, конечно, с единственной целью — чтобы мне удобнее было подарить ей свою одну — единственную! — акцию из пакета в сто тысяч, который будет сформирован в соответствии со стандартными положениями о персональной инкорпорации.
— Пока все правильно.
— Вы также прекращаете преследовать меня, моих помощников и моих друзей — которых, к сожалению, становится все меньше.
— Вы, видимо, имеете в виду мистера Блэка?
— Не только, — ответил Джастин, — но… да, он, безусловно, подпадает под эту категорию.
— Гибель Мэнни Блэка стала огромной потерей, — с готовностью согласился Председатель. — Человека такого ума трудно найти и невозможно вырастить специально.
— Он был мне хорошим другом. — Джастин помолчал, вспомнив гибель друга, за которую он лично считал себя ответственным. Затем он продолжал чуть суше, стараясь не выдавать свои чувства. — В СМИ развернут кампанию, в результате которой Ниле позволят любить своего пациента. Наконец, вы разморозите мои активы и превратите меня в великого человека, любимого всеми.
Председатель кивнул:
— Да, в общем, примерно так.
— Хорошо, — сказал Джастин. — Итак, обо всех пряниках я, кажется, упомянул. Перехожу к кнуту.
Председатель промолчал.
— Если я буду упорствовать в своих, как выразился Гектор, «глупых суевериях», меня будут до тех пор изводить ревизиями и проверками, пока я не разорюсь. Всех моих друзей и знакомых будут преследовать до тех пор, пока при встрече со мной им не захочется перейти на другую сторону или пристрелить меня. Я больше не увижу Нилу — вы даже угрожаете убить ее.