Хотя, готовя свое путешествие в будущее, Джастин предвидел много трудностей, он почему-то совершенно не задумывался об одиночестве. После смерти жены ему хотелось быть одному, и, более того, он находил утешение в стенах, которые возвел вокруг себя. Он полностью отдавал себе отчет о своем физическом существовании, но никого не впускал в свой эмоциональный мир. Теперь он начал жалеть о том, что не слишком старался уговорить своего ассистента или еще какого-нибудь современника последовать его примеру. Джастин напомнил себе, что все его планы обладали по крайней мере одной ошибкой, которую он обнаружил только после пробуждения. Он верил, что, будучи чужаком, посторонним, он без труда покинет свой мир и забудет всех, кто в нем был. Теперь же, когда прежний мир исчез безвозвратно, он понял, что ошибался.
Мош устал. В конце концов, ему уже почти двести лет — возраст начинает сказываться. Как будто ежедневной суматохи в больнице было недостаточно, теперь он настроил против себя GCI, да еще приходится разбираться с роем жадных репортеров. Представители прессы шли на всевозможные уловки, чтобы проникнуть в больницу. Кто-то вел себя откровенно глупо — так, один репортер попытался выдать себя за брата Джастина. Другие шли на всевозможные жертвы. Один идиот выстрелил себе в ногу, чтобы попасть в больницу. Мош с радостью подписал для последнего рекомендацию на психоревизию. Невыносимым было другое — мир быстро вспомнил, что Мош Маккензи, бывший член совета директоров GCI, живет и здравствует. И это оказалось очень плохо. Выходя в отставку, Мош знал, каким безжалостным может быть корпоративный мир — даже по отношению к отставникам. Вот почему перед уходом он заключил своего рода старомодное джентльменское соглашение. Он будет управлять своим частным феодом до тех пор, пока обещает держаться в тени и не вмешиваться во внутреннюю политику GCI. Короче говоря, он добровольно согласился исчезнуть.
Но из-за Джастина он не сдержал своего слова. Пришлось сделать определенные шаги, и мир, так же как и GCI, начал вспоминать, что Мош Маккензи — не только человек, с которым нужно считаться, но и тот, кто когда-то баллотировался на пост Председателя.
Мош окинул взглядом конференц-зал. На него смотрели усталые лица: Нила, доктор Ван, Гил Теллар и Элинор. Мош мысленно улыбнулся, вспомнив, что именно в таком составе, минус Элинор, всего неделю назад они были так взволнованы перспективой своей «находки», что заранее планировали безбедную жизнь на пенсии. С тех пор многое изменилось… Никто из них за прошедшую неделю ни разу не выспался, и все начинали понимать: в будущем им предстоит спать еще меньше. Как только кто-то выходил за дверь, на несчастного тут же набрасывались стервятники-репортеры. Если они пытались связаться с кем-то за пределами больницы, всякий раз их переговоры пытались прослушать. Бежать оказалось невозможно. Интерес общества к Джастину становился определенно нездоровым. Ну а они теснее других общались с человеком, который еще ни с кем не говорил, если не считать единственного интервью «Ежедневным земным новостям». В прессе его рисовали романтическим героем из прошлого, который пошел на непомерный риск, чтобы достичь нирваны. Во всех домах и учреждениях только и говорили, что о Джастине Корде. Любые сведения о нем немедленно загружались в Нейро и с жадностью поглощались. Почти вся информация охотно распространялась бесплатно, если не считать нескольких независимых компаний, которые продавали их с прибылью. Городок, в котором Джастин родился, привлекал толпы туристов… Точнее, за звание «родного городка Джастина» спорили пять населенных пунктов. Вещи, которыми он владел, какими бы непрочными они ни были, продавались на торгах по заоблачным ценам. Все, кто занимались бизнесом под названием «Джастин Корд», преуспевали. К сожалению, ни один из тех, кто занимался самим Джастином Кордом, не мог помочь Джастину Корду.
— Нам нужно придумать, как убрать его и нас со сцены, — устало констатировал Мош.
— До этого еще далеко, — подал голос Гил. — Пожалуй, легче было бы предотвратить Большой Крах!
Доктор Ван откашлялась:
— Большинство людей радуются и отраженной популярности. Они греются в лучах славы других людей, событий или действий. Таких людей сравнительно нетрудно убрать со сцены. Достаточно отодвинуть их подальше от источника славы, и мир почти сразу теряет к ним интерес. Актер перестает играть, или спортсмен перестает выступать и так далее. Но Джастин светит не отраженным светом. Он сам излучает славу. Вы не можете отделить его от него самого. Придется подождать, пока миру надоест Джастин, пока его слава угаснет, но, боюсь, ждать придется долго.