В пять часов возвращается Робин – раскрасневшаяся, встрепанная. Небо потемнело, и тяжелые тучи гнались за ней всю дорогу от вокзала.
– Ты прямо аллегория здоровья и плодородия! – восхищаюсь я.
– Мы, туземцы, все такие! – подмигивает она. – Врач сказал, что у меня все тип-топ!
Робин жадно проглатывает чай и кусок пирога, но поездка ее явно вымотала, грýди лопаются от молока, и единственное, о чем она мечтает, – это поскорее добраться до своего малыша.
– Ну а вы, юная леди? – обращается она к Милли. – Уверены, что хотите уехать вместе со мной?
– Я хочу остаться с мамой и папой! Но и на день рождения к Роксане тоже хочу!
– Мы приедем в выходные и тебя заберем, – обещаю я.
Робин поднимается:
– Ну что, мы едем или нет?
Я несу Милли к машине. Она обхватывает меня горячими руками за шею, обвивает талию ногами, прижимается всем своим маленьким, крепким телом. Усаживаю ее в автомобиль, пристегиваю и целую – лоб, подбородок, щеки. Следом за мной, тоже с поцелуями, прощается Филипп.
Мы машем им вслед, потом я одна бегу за машиной вдоль улицы, кричу:
– Через два дня увидимся!
Начинается дождь, и асфальт покрывается круглыми кляксами – будто платье в горошек. Я оборачиваюсь – Филипп уже зашел в дом. Намокшая кирпичная кладка потемнела. Муж оставил входную дверь открытой, и я аккуратно закрываю ее за собой.
В холле мрачно и пасмурно. Филипп наверху. Кухня встречает меня неожиданной темнотой. И ведь дождь совсем не сильный – чтобы его разглядеть, надо хорошенько всмотреться в темный кустарник за окнами. Над яблоней одиноким глазом горит прямоугольник галогенового света. Я так и не заказала жалюзи.
Подношу палец к выключателю.
– Я никак не пойму… – раздается вдруг голос Филиппа.
– Господи! – Я прижимаю руку к груди. – У меня чуть сердце не выскочило!
Он сидит на диване, окутанный сумраком.
– Татуировка. Откуда ты о ней узнала?
Я включаю свет. Лежащая рядом с Филиппом подушка еще хранит очертания Милли.
– Какая татуировка?
– Анина. Та, с вишенками.
Я ставлю в посудомойку чашки, тарелки. Достаю из шкафчика щетку на длинной ручке и совок, сметаю просыпавшиеся на пол крошки.
– Увидела, когда нашла тело. У нее футболка задралась. Моя, между прочим, футболка! – не могу удержаться я от упрека. – Которую ты великодушно презентовал ей вместе с другими вещами. Хотя… погоди… – Метла в моих руках замирает, я задумываюсь. – Скорее всего, мне рассказали о тату полицейские, а я внушила себе, что видела… Меня допрашивали часами, что угодно можно было вбить мне в голову…
– О господи, часами? Кошмар какой…
– Мне казалось, я никогда оттуда не выберусь. Но меня – ура, ура! – в конце концов освободили! Пойду приготовлю тебе ванну.
– Я так устал, Габи…
– Я знаю.
– Надо идти в полицию.
Я целую его в макушку:
– Потом. Куда тебе спешить?
Поднимаюсь в ванную. Открываю краны, добавляю колпачок моей драгоценной «Полной релаксации». Больше не нужно.
Заходит Филипп. Ему так хочется спать, что даже нет сил разговаривать. Повернувшись ко мне спиной, он неуклюже сбрасывает одежду, погружается в воду.
– Ох… как хорошо…
– Хочешь виски?
– Это предел мечтаний.
Когда он наконец расслабленно откидывается в ванне, зажав в руках стакан, я натягиваю на себя спортивные штаны. Эх, сейчас бы «Асиксы»! У разношенных «Данлопов» амортизация никуда не годится. Я швыряю старые кроссовки назад в шкаф и потуже шнурую на себе «Асиксы» Филиппа.
Останавливаюсь в дверях ванной. Рассматриваю еще недавно любимое лицо. Глаза у Филиппа сами собой закрываются. Безумная усталость, переживания, горе… Сейчас он впервые выглядит старше меня.
– Любимый, я на пробежку, – мягко произношу я.
И выхожу из дома.
Вечером я люблю бегать гораздо больше, чем утром. Это помогает уснуть. Обычно мне плохо удается отвлечься от дневных забот и суматохи. Дождь прекратился. А может, толком и не начинался. Тучи оказались грозными лишь на вид.
Дорожка вокруг пруда… Под ногами мокро и липко. Кроссовки Филиппа, даже обутые на два носка, мне слишком велики. А от вязкой грязи вообще того и гляди слетят. Никак не удается набрать скорость. А мне очень, очень нужно разогнаться! Почувствовать освобождающий полет… У каждого из нас свои механизмы адаптации к стрессу. Размеренные шлепки резиновой подошвы по беговой дорожке, гравию или траве – вот что спасет меня.