Пока няня возится внизу, я звоню миссис Мэттьюз, маме Иззи. Она ухитряется выразить мне сочувствие по поводу переделки, в которую я попала, и при этом дать понять, что жутко напугана тем, что она сама невольно оказалась втянута в мои дела. Но меня настолько переполняет благодарность, что я просто не обращаю на эту двусмысленность внимания. Миссис Мэттьюз зовет к телефону Милли. Я слышу в трубке быстрый топот дочкиных ножек, потом пыхтение – и моя душа поет от счастья. Милли совершенно такая же, как обычно, словно и не было вчерашнего утра – жизнерадостная, веселая, щебечущая. У них был тест по правописанию, и она набрала двадцать один балл из пятидесяти, но «это хорошо, мам, у Софии вообще только пятнадцать!» У Иззи – двухэтажная кровать.
– А внизу знаешь что? Совсем даже не другая кровать! Угадай! Стол!
Она спрашивает, вернулся ли папа.
– Нет, солнышко, еще не вернулся.
– Бедный наш папочка-трудяга… – с ласковой снисходительностью вздыхает она.
– Я люблю тебя, доченька…
В ответ раздается громкий недовольный вздох. И даже это выражение досады для меня звучит так сладко, так успокаивающе – настоящий лечебный бальзам на израненную душу…
Я застилаю чистые простыни. Прохладные и гладкие, благоухающие ароматом свежевыстиранного белья, они кажутся мне безликими и чужими. Выуживаю из шкафа рубашку Филиппа, заворачиваю в нее свою подушку – и вдыхаю его запах. Скажете – глупость? Да, знаю…
Совсем скоро Филипп проснется – в 23 часа по нашему времени в Сингапуре наступит раннее утро. И сразу же мне перезвонит.
Устраиваюсь поудобнее в кровати и жду…
Пятница
Ночью идет дождь – за окном шелестит, редкие капли стекают по дымоходу и с тихим стуком падают на горку фальшивого угля в камине. Окно прикрыто не полностью, и сквозь щель в комнату просачивается ветер… шевелит пододеяльник, ползет по коже…
Я закрываю глаза. И сразу же появляется лицо. Лицо Ани Дудек – затянувшая зрачки молочная пелена… вывалившийся язык… полосы и сине-багровые царапины на шее… Я в полудреме… Она цепляется за меня руками, впивается ногтями в тело… Жуткий зуд – словно под кожей мечутся, рыщут какие-то крошечные твари… целый выводок пауков… Я чешусь, царапаюсь – и просыпаюсь.
Сквозь планки закрытых ставен – не буду их открывать! – в комнату проникает немного света, он ложится треугольными бликами на пол и стены, помогает мне одеться. Спускаюсь в кухню. Завтрак – мюсли – заканчивается быстро. Встаю из-за стола, озираюсь. Филипп не позвонил. Может, проснувшись, он не увидел моего сообщения, а позже уже побоялся разбудить… Он скоро позвонит. Совсем скоро, я уверена.
В примыкающих к нашему дому садах растут грабы и еще какие-то высокие деревья, они загораживают нижние окна соседних особняков. Но вот с верхних этажей… Оттуда можно разглядеть мою кухню. Как-то раз я видела в соседском окне мужчину – неясные очертания голого торса, расплывчатое пятно плоти, черно-белая картинка, бледная клякса на темном фоне… Стена нашей кухни – одно сплошное стекло. Как там объяснял свою идею архитектор? «Впустите сад прямо в кухню»? Да ну его, этот сад! Закажу жалюзи!
Еще слишком рано, и в ожидании Стива я сажусь на крыльцо. Напряженно вслушиваюсь – не звякнет ли калитка, не раздадутся ли его шаги. С коврика на меня укоризненно смотрят газеты – неплотно скрученный, полурастрепанный рулон, словно рулет из размороженного слоеного теста. Было бы здорово сунуть их, не глядя, поглубже в мусорное ведро… или куда-нибудь спрятать, как спрятала однажды Милли книжку «Степка-растрепка» с кровожадными назидательными стишками. Под ванну. Но прессу я должна читать. Текущие происшествия – влекомые жизненным потоком обломки кораблекрушения – это моя работа. Ладно, проштудирую их в машине, заручившись моральной поддержкой Стива. Каким бы сумасшедшим ни выдался день и какими бы назидательными страшилками ни были напичканы эти газеты («О жуткой тетеньке, которая обнаружила тело»), – я справлюсь. Я переварю.
Работа. Работа меня спасет. На работе станет легче. Вот только Стив почему-то задерживается, а для меня каждая лишняя минута ожидания – настоящая пытка. Опаздывает на пять минут… десять… пятнадцать… Да где же он? И вдруг – укол беспокойства; мысль-вспышка, проявившаяся, словно синяк на коленке: Терри ведь велела позвонить!
Вчера она продиктовала мне свой мобильный, и теперь я набираю его с домашнего телефона. Она берет трубку после первого же гудка.
– Терри, – торопливо говорю я. – Я просто хотела сообщить, что со мной все в порядке. Совсем скоро приеду. Только Стива дождусь.