Мне мысленно виделась Милли-подросток, незаметно удирающая в эту дверь на тайный перекур. Я чувствовала себя в ответе за сохранение истории этого дома – шуршащую песню доставленного к черному ходу угля, позвякивающий мотив металлических бидонов с молоком… Историю, доставшуюся нам с тех времен, когда компании «Серко» на рынке услуг еще и в помине не было… Тогда Филипп со мной согласился, но в прошлом году при перепланировке сада вдруг решил проявить солидарность с соседями. А мне было не до борьбы – умирала мама…
Дверь не заложили, нет. Ее надежно загородил домик на ходулях – Миллин «шалаш на дереве». И теперь, чтобы до нее добраться, надо согнуться в три погибели и подлезть под деревянную конструкцию, неудобно извиваясь и сбивая локти. Занятие для того, кому по-настоящему приспичило.
Кеды моментально пропитываются влагой. Я подныриваю под шалаш, лезу между распорками в кусты, сбивая за шиворот дождевые капли, и вытягиваю вперед руку. Нащупываю засов, отодвигаю его. И изо всех сил толкаю дверь, разрывая вьющиеся по стене побеги плюща. Еще и еще. Наконец путь свободен.
Милли вернулась. Я позвонила Марте, и она провела дочь по аллейке в проулок, а оттуда – сквозь проделанный мной тайный ход. И ни Периваль, ни «акулы пера» ее не увидели – жалкий маленький триумф, вспышка радости. Я все стискиваю и стискиваю ее в объятиях, впитывая запах карандашной точилки, мастики и приготовленного каким-то особым образом чеснока, который добавляют в школьные обеды. Вот оно, мое счастье! И нет ничего важнее… Ничего.
Милли отстраняется:
– Ты меня раздавишь! И всю шею мне обслюнявила!
Стоя в проеме кухонной двери, за нами наблюдает Марта. На лице застыло странное выражение… Неприязнь? Отвращение? Не уверена. Наверное, ей просто одиноко, тоскует по дому.
– Послушай, – оборачиваюсь я к ней. – Раз уж я все равно дома, ты сегодня можешь быть свободна. Наверняка тебе есть чем заняться.
Ни движения, застывшая статуя. Потом слегка распрямляются плечи:
– Но мы с Милли собирались пойти плавать.
– Сходите в другой раз, – мягко говорю я.
По-прежнему – неподвижность.
– Но я говорила ей, что мы пойдем.
– Уверена, Милли не будет против. Солнышко, что скажешь?
Но обшаривающая шкафчик в поисках печенья Милли нас не слышит. Я с улыбкой поворачиваюсь к Марте, надеясь, что и она улыбнется в ответ. Зря.
– Это бассейн с искусственной волной, – произносит няня. – Милли, ты хочешь пойти, да?
Меня пронзает ощущение собственной ненужности.
– Доченька, Марта ведь к тебе обращается. Она предлагает сводить тебя поплавать. Или можешь остаться дома, со мной.
– А ты на работу не едешь? – уточняет Милли с полным печенья ртом.
– Не-а.
– Тогда я останусь, – решает она.
Похоже, где-то в доме сквозняк – иначе почему так громко захлопнулась дверь за уходящей Мартой?
Мы с Милли разбираем ее школьный рюкзак. Восхищаемся рисунками на мятой коричневой бумаге и слегка пострадавшими по дороге домой шоколадными яйцами, подаренными учительницей; разглядываем книгу с вклеенными изображениями хлеба и овощей («Пищевая цепочка»), завалявшееся с Рождества письмо Санта-Клаусу и хиленького глиняного слона, лишившегося одного уха. Мы раскладываем все эти сокровища на полу и копаемся в них, как египтолог Говард Картер со своим молодым помощником, изучающие Долину Царей.
Она играет в саду, скатывается на землю из домика на дереве по ходулям-распоркам, смотрит телевизор. Читает мне. Потом я читаю ей. Из виниловых шнуров и металлических бусин мы мастерим причудливых созданий. Перемываем косточки Иззи Мэттьюз и сравниваем, у кого из девочек волосы длиннее. Даже рассуждая на эту животрепещущую тему – у Иззи волосы, может, самую чуточку длиннее, зато у Милли, конечно же, гуще, – я не перестаю тревожиться о молчании Филиппа. И – это уже тревога другого рода – молчании Элисон Бретт.
Днем, после обеда, дважды с перерывами гремит наш почтовый ящик, и в дом долетают громкие выкрики:
– Габи! Дайте интервью, Габи!
И оба раза внимание Милли чем-то поглощено: то нанизыванием бусин, то певицей Майли Сайрус. Не знаю, слышит ли дочь эти возгласы; если и слышит, то виду не подает.