Я иду по дорожке. Под ногами поскрипывает гравий. Мобильный оттягивает карман и при каждом шаге бьет меня по бедру. Очень хочется обернуться. Но я сдерживаюсь, продолжая свой путь через парк. Очень хочется. Не буду! Шаг вперед. Еще один. Вот так. Плечи расправить.
По сторонам я не смотрю.
Вот и то самое бистро/бар/кафе. Темное дерево и металл, стулья «Эрколь» и винтажные настольные лампы в нишах. Джек подкрепляется маслинами и какими-то обрезками ногтей.
Я на секунду замираю в дверях. Надо собраться, «надеть» соответствующее выражение лица. Развожу плечи и спокойно направляюсь в сторону сидящего ко мне спиной Хейуорда – словно мы с ним старые друзья, ведущие заурядную, ничем не примечательную жизнь.
– Что, не вытерпели? – склонившись к его уху, усмехаюсь я.
Он возмущенно оглядывается:
– Да я целый день не ел!
– Точно! Особенно утром, когда худели на глазах, запихиваясь заварными пирожными.
– Ах, да. Я и забыл, что вы были там со мной.
– Мило!
Я снимаю пальто, вешаю его на спинку стула. Здесь людно. Публика разношерстная – заскочившие после работы холостяки; выбравшиеся на свидание парочки; мамаши, усердно потчующие маленьких детей остывшим картофелем фри (в нашей округе такие мамаши с детьми и картошкой водятся везде, даже в ночных барах с невинными названиями «Страшный суд» или «Преисподняя»). На меня никто не обращает внимания, но я все равно торопливо сажусь и прикрываю лицо рукой.
На столе стоит модный французский графин с красным вином. Мы разыгрываем коротенькую пантомиму: Джек преподносит мне бокал, я, кивнув, его принимаю и, откинувшись на стуле, делаю большой жадный глоток. Минуя вены, вино устремляется прямиком в голову. Я прикрываю веки. Жду… Пусть алкоголь поскорее смоет из памяти разговор с Филиппом…
Открыв глаза, натыкаюсь на хмурый взгляд Хейуорда.
– Новая прическа?
– Да, постриглась.
– Она вас молодит.
– Спасибо. Я…
Он запускает руки в свою собственную шевелюру, будто проверяя, на месте ли она.
– Как же я рад, что вы пришли! Знаю, нам есть что обсудить, но сперва… Господи, это задание… этот мужик…
Понятно, обсуждать прическу мы, значит, уже закончили. Ладно.
Джек говорит и говорит. Об отце погибшего мальчика. О том, как сразу после взрыва он кинулся вниз в холл гостиницы, как расчищал и обыскивал завалы, таскал кирпичи и обломки, как вглядывался во фрагменты чьих-то тел, требовал ответа от полиции, чиновников, больниц; как обклеивал курортный городок объявлениями. И как в конце концов спустя неделю отчаянных поисков проехал пять часов через пустыню в морг, расположенный на другом краю Египта. И увидел там тело своего сына…
Подойдя в своем рассказе к этому месту, Джек принимается закатывать рукава белой рубашки. Медленно. Тщательно. Отворот за отворотом. Он старается держаться, но напряженные, вымученные движения дрожащих рук его выдают.
– Тем временем его с женой и еще двумя сыновьями переселили в другой отель, гораздо шикарнее, чем тот, что они оплачивали. И знаете, как они проводили время, не занятое розысками? Сидели у бассейна. Представляете? Не знали, чем еще себя занять.
– Да, жуткая банальность трагедии… – Я трясу головой. – Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Дети требуют купить колы. Вещи пачкаются. Они, наверное, даже стирали вручную трусы в отельном номере…
– У них закончился солнцезащитный крем. Пришлось покупать в магазине при гостинице.
– Бедняги!
– Жену я не видел, она не захотела со мной встречаться. Зато слышал через стену. Она непрерывно мыла посуду.
– Боже мой… Потерять ребенка, да еще так ужасно!
У меня вырывается тяжелый вздох. Безнадежная конечность смерти… Нет, невыносимо! Внутри вскипает, как родник, глубокая, мучительная жалость к этой несчастной матери, к ее мужу. Разрастается, льется через край. Медленно успокаивается. Все люди – это чьи-то дети. Аня. Элфи, мальчишка-кусака. Милли… Даже мысль об этом меня убивает.
– Он рассказывал все в мельчайших подробностях.
– Может, ему казалось, что если снова и снова прокручивать все события, они вдруг чудесным образом изменятся… И у истории будет совсем другой конец…
– Да, возможно. А теперь у него новое занятие – он борется за изменение закона о компенсации. Только на самом деле ему нужны не деньги. Он хочет вернуть сына.
– Бедный, бедный…
Интересно, можно ли уже сменить тему? Мы оба больше не знаем, что говорить, но вот так сразу переключиться на меня… Или даже на следившего за домом наглеца. Выглядит как-то… бессердечно. Я снова вздыхаю.