Да, он подумал, что именно эта жрица и донесла йоклол о злословии матери Шивы в адрес Бэнр. В своём стремлении к власти коварная ведьма приговорила собственную мать — типично для дроу, но всё равно подло по его мнению. Как же Закнафейн её ненавидел, ненавидел их всех, и конечно же хотел убить эту жрицу тоже — он хотел убивать любых жриц Ллос.
Но помнил о своей ответственности перед Джарлаксом и поэтому вложил мечи в ножны.
- Мудрый выбор, - сказала она.
Аратис Хьюн стоял у стены естественной пещеры. Его руки были подняты высоко над головой и прикованы к камню. Прикованы волшебством — не было замков, поддающихся вскрытию, равно как и других способов побега, разве что — отрезать собственные руки.
Но, конечно, ножа у него тоже не было.
Даже если он сумеет каким-то образом освободиться, куда ему идти? Заточённым в каменном саркофаге его принесли в это тёмное место — расположенное в одной из стен чеднасадского разлома, полагал Хьюн, хотя не знал наверняка — и бесцеремонно бросили в яму. Там его мучили выстрелами жалящих иголок из ручных арбалетов, пока он не разделся догола и не отдал всё снаряжение своим захватчикам.
Они притащили его сюда и бросили в оковах, оставив достаточно волшебного света, чтобы он глядел на пляшущие тени и не мог расслабиться. Уж лучше полная тьма, чем это, подумал Хьюн.
Но могло быть и хуже. Он не испытал пылающий укус змееголовой плети, ни одна жрица не оставила в воздухе волшебные символы отчаяния или боли, чтобы истязать его в одиночестве. Однако он не смел надеяться, что верховные матери Чед Насада менее умелы в пытках, чем матери Мензоберранзана, и когда тюремщики покидали его, несколько раз услышал слово «драук».
Может быть, такова его судьба? Стать восьминогим чудовищем, полудроу-полупауком, и страдать вечно?
Аратис Хьюн должен был надеяться, что время работает на него. Но он покачал головой, просто задумавшись об этом. Если вести дойдут до Мензоберранзана и верховной матери Бэнр, станет ли она его защищать?
Бродяга вздохнул в ответ на эту мысль, поскольку сомневался, что могущественные Бэнры потратят хоть унцию сокровищ или политического капитала на таких, как он. На Джарлакса может быть — он, конечно, освободится, и каким-то образом окажется в лучшем положении, чем до того, как это затеял — но не Аратис Хьюн.
Бродяга попытался проглотить свою горечь. Джарлакс спас его, несколько раз напомнил себе убийца. Его младший дом был стёрт с лица земли десятки лет назад, и только Аратис с горсткой товарищей смогли сбежать. Но выживание не означало процветания, и немногие выжившие Хьюны столкнулись с жалким существованием на вечно опасных Улицах Вони, где тебя всегда могла отыскать болезнь, если не насильственная смерть. Казалось, спасение было рядом, когда остатки дома Хьюн соединились с другим младшим домом, Оззл, но в доме Оззл'Хьюн не нашлось места для Аратиса, несколько лет назад убившего одного из членов дома Оззл.
И ему пришлось остаться на Улицах Вони, где двадцать лет спустя и нашёл его Джарлакс. Нашёл, подружился и принял его с тремя другими членами павшего дома в свой отряд братьев, который создавал каким-то поразительным образом с молчаливого благословения великой верховной матери Бэнр. Их дружба жила десятки лет — что само по себе было необычно для Мензоберранзана, знал Хьюн — и доверие между ними дошло до такой степени, что они стали как братья, причём не в типичном для дроу смысле подобных отношений: с соперничеством, и ревностью, и выгодой на кончике окровавленного кинжала.
Но теперь вездесущая политика Паучьей Королевы вбила между ними клин, и в этом тёмном месте, беспомощному, прикованному к стене Аратису Хьюну пришлось очень постараться, чтобы не потерять надежду, что верности Джарлакса хватит для преодоления нескольких очень больших преград.
Если Джарлакс вообще жив, уже не говоря о каком-то контроле над ситуацией.
Бродяга снова вздохнул, потом акробатически согнулся, вывернув плечи и упёршись ногами в стену. Он выпрямился, насколько позволяли оковы, затем изо всех сил оттолкнулся от стены.
Но без толку. Его запястья болели, подошвы босых ног кровоточили, но волшебные оковы не поддавались.
Он вернулся в прежнее положение и отдохнул, падая духом, пытаясь найти внутри пустоту, где его не смогут поглотить страх и горечь.
Он перестал осознавать окружающее, материальный мир вокруг, и не знал, сколько времени прошло — один день или три? — когда какое-то шевеление во мраке вырвало его из насильственного забытия.