Тут еще и дождь зарядил, мелкий, противный, осенний. Так что пока я ухватился, наконец, за борт полуторки, промок почти насквозь. Подняв голову, я тут же разделил энтузиазм нашего водителя. Пожалуй, даже был бы не против значительного увеличения скорости. Потому что в каком-то километре сзади нас ехали четыре немецких мотоцикла, а за ними месили начавшую раскисать дорогу два легких танка. Чуть сзади виднелись не то три, не то четыре грузовика с пушками. Не очень большими, скорее всего, противотанковыми. Мотало меня так, что присмотреться не получалось: все прыгало перед глазами.
Одно только и радовало – никакого интереса мы для немцев почему-то не представляли. Никто не пытался нас преследовать, даже очередь из пулемета, хотя бы для порядка, мотоциклисты не пустили. Мол, ребята, мы едем по своим фашистским делам, а вы езжайте по своим и нам не мешайте. Так что мы от них довольно бодро отрывались. Что не могло не радовать. А за поворотом преследователи (или невольные попутчики) и вовсе стали не видны, скрылись за деревьями. Признаться, только тут я и выдохнул с облегчением.
Мы проехали еще километров семь или восемь, и тут нас тормознул будто выросший среди дороги боец. Он стоял, скрестив перед собой предплечья, показывая всем понятный сигнал «стой».
Семен, наш водитель, послушно затормозил.
Из зарослей орешника, росшего вдоль дороги, вышел старлей-танкист и подошел к машине. Как и все танкисты, приземистый, но с широкими плечами. Шлемофон сдвинут немного назад, и из-под него торчит щегольский чубчик русых волос. Что сразу привлекало на его лице, так это улыбка, широкая и обезоруживающая, делавшая его не очень красивое, чуть угловатое лицо весьма даже симпатичным.
– Старший лейтенант Харченко, – представился он. – Кто вы и куда следуете?
Костя Внуков выпрыгнул из кабины, козырнул.
– Мы в Конотоп ехали, там за нами по дороге… мотоциклисты, танки… – От волнения его голос срывался, он дышал, будто всю дорогу бежал от немцев пешком, да и документы доставал явно трясущимися руками. – Они там…
– Разрешите мне доложить, товарищ старший лейтенант, – перебил я финансиста, спрыгнув с борта. – Старший лейтенант Соловьев, адъютант комфронта, следую в Конотоп. За нами движется немецкая колонна. Впереди четыре мотоцикла, за ними два танка, скорее всего Т-2, и грузовики с пушками, три или четыре. Минут через десять будут здесь.
– Четыре там тягача, с противотанковыми пушками, – ничуть не удивившись, уточнил Харченко. – И пехоты два грузовика. Плюс к этому тягач с гаубицей. Мы их тут и ждем, под дождем мокнем.
Присмотревшись, за кустами я рассмотрел такой знакомый силуэт КВ-2 и две «тридцатьчетверки». Может, там еще что стояло, отчет передо мной никто не держал.
– Мы поедем тогда? – совсем не по-уставному спросил Костя.
– Да, там на мосту через Сейм, километра три отсюда, еще наша позиция, так что осторожнее, не гоните, – ответил Харченко.
– А мост, он заминирован? – спросил я. – У меня проверка. – Я достал предписание, начал разворачивать.
– Не надо, – остановил меня танкист. – Там… короче, взрывчатку завезли, а минирование не закончили, так что…
– Кто старший на той позиции? – спросил я.
– Да там всего один взвод мотострелков стоит, старшина Фомин командует, – объяснил Харченко. – Нам больше там и не надо пока.
– Он в курсе насчет взрывчатки? – спросил я.
– Конечно, – кивнул старлей.
– Ладно, удачи вам, – козырнул я. – Встретимся за мостом.
Старшина Фомин службу тащил правильно. Он организовал на дороге заслон из стволов упавших деревьев, не очень больших, так что с разгону его и не преодолеешь, только змейкой проехать. Танку, конечно, такое на одну гусеницу, но остальным – не проскочить.
Мотострелков на посту было двадцать человек. Сержант Курбанбаев и девятнадцать бойцов. Все как один призыва сорокового года.
Я посмотрел вслед удаляющейся полуторке. Костя Внуков попрощался со мной с огромным удовольствием. Почему-то ему начало казаться, что все приключения, свалившиеся на его интендантскую голову, явились не следствием войны, а случились сугубо из-за меня. До последней секунды перед нашей разлукой он поглядывал в мою сторону с опаской. Один Исмаилов мужественно переносил все тяготы и лишения воинской службы и даже не вылез попрощаться из-под промокшей шинельки.